Шимун Врочек – 13 монстров (страница 40)
С тех пор она узнавала всех, кто жил рядом с людьми и оставался незримым: и кикимор, и вазилу [4], и русалок. Они кишмя кишели вокруг, норовя отнять жизнь или просто покормиться. Иногда шутили, веселились. Но их можно было обуздать, подчинить. Даже обычному человеку. А уж Ешке…
Сначала она одолела матоху [5], которая, прицепившись к кому-нибудь, насылала страх. С каждым, наверное, такое было: накатит ужас и заставит покрыться потом и задрожать, оцепенеть или зайтись в крике. А то и броситься бежать. Если такое случится в лесу или на болоте – все, пропасть человеку, загнанному своим страхом.
Ешкин палец распух, почернел, по всей ноге вздулись багровые жилы. А уж болело-то как! Мать печально кивнула тяте, и он стал калить в печке сапожное шило. Ешка вспомнила о несчастной Гульке и забилась в материнских руках. Нет, нет, нет! Не надо каленого железа!
А потом сквозь слезы различила полупрозрачную страшилу величиной с курицу-несушку, которая так и норовила сесть Ешке на голову.
Матоха! Это из-за нее страшно до помутнения рассудка: вот взяла бы да и умчалась из избы! Лучше помереть от болезни, чем позволить жечь свое тело.
Ешка посмотрела на острие шила, ярко-красное от жара? и… плюнула в матоху. Тварь скукожилась, забилась и рассыпалась в темном воздухе избы.
Ешка и не заметила, как тятя шилом проколол черные волдыри на ноге. Только зашипело да паленым запахло. А вот как стали давить гной, она завыла пуще волчицы. И от боли потеряла себя в беспамятстве.
Очнулась ночью, которая уже не была для нее темной – какой ж это мрак, когда глаза все видят. У лавки дремала мать, положив кудлатую голову на Ешкину ладонь. Ешка высвободилась, встала и, острожно наступая на обвязанную тряпицей ногу, пошла из избы. Как была – простоволосая, без пояска, босая. Двинулась туда, где подлунный мир томился в своих снах, маялся, метался, помирал, чтобы ожить с первыми лучами солнца.
Она легко перебирала ступнями по натоптанной в камень дороге меж кривоватыми рядами изб. Будто и не гнил у нее палец. Как такое возможно? А вот так – ночь все изменила.
Возле низкой – окошком к земле – избенки Ешка остановилась. Вокруг трубы шевелились мелкие безглазые твари, кормясь чьей-то мукой. Ай, плохо отходит кто-то из стариков – ему срок пришел, а он все за жизнь цепляется. И не ведает, что на все поколения притягивает болезни и беды.
Может, и правы были тятя с дядьями, когда отвели бабку Шушмару в лес, как это водилось в их селе. Без нее Ешке плохо. Но когда пришел бы бабкин час помереть, и открылись ворота самой Мары, кто бы в них пролез с той стороны, которую людям и упоминать нельзя? Но это людям, а Ешка теперь другая. Иначе отчего тогда безглазые, почуяв ее, с тихим клекотом попрятались под стреху крыши?
Ешка вошла в открытую калитку, хотя раньше бы никогда не решилась на такое – сунуться без спросу в чужой двор. А сейчас вроде как ей право дано.
Первым это признал пес, заскулил, припал на брюхо.
Она толкнула низкую дверь, миновала сени. В избе сразу же лучина уронила окалину в плошку с водой, зашипела и погасла. Женщина, которая клевала носом у стола, умиротворенно вздохнула и стала глубоко дышать, посапывая, – заснула.
А дед на лавке захрипел – ему перед уходом было дано увидеть Ешку. Она подошла к лавке и поманила его, улыбнулась – мол, не бойся, старче, ступай, куда положено.
Однако дед выпучил глаза, задергался, трясущейся рукой (вторая-то легла плетью вдоль тела) вцепился в рубаху на груди. Видно, уже не смог дышать. А глазами, острыми только для потемок Мары и незрячими для этого мира, поискал что-то в углу. Ешка, по малолетству любопытная, тоже глянула и скривилась: старику понадобился Бог-на-Кресте.
Этот Бог висел у каждого на шее, был во многих избах, занимал новый домище, рубленный из сосны (дуба народ пожалел) на краю села. Никому не мешал, но и пользы от него никакой. И уж точно не помогал задержаться в мире дольше того, чем предназначено. Наоборот, если верить словам его служек, был горазд спровадить туда, откуда ходу назад никому нет: ни уверовавшему в него, ни славящему Род.
Ешке раньше до Бога-на-Кресте не было дела. А теперь вдруг стало: он помешал больному старику уйти чисто. Из-за него могут объявиться в избе анчутки [6] или прийти упирцы [7]. Или еще кто, Ешке пока неизвестный. И тогда всему селу будет плохо.
И Ешка подошла и накрыла ладонью сухой, покрытый коркой рот старика.
Все.
Уходя, взяла кочергу и с размаху саданула ею по глиняному горшку со щами.
Женщина подскочила, завертела головой в темноте. Подошла к печке, вынула угольку для лучины. Затеплила ее, глянула на деда и стала будить мужа.
Вот и ладно!
Утром придут старухи обряжать покойного и похвалят хозяйку: умница, горшок с наваром разбила, улестила жителей Нави, оказала им забытую из-за крестового бога почесть.
Ешка повернула домой.
Утром мать стянула повязку с больной ноги и обмерла: палец блестел здоровым ногтем. Подумала-подумала и ничего не сказала тяте. Только перестала класть в сенях кусок хлеба вострухе [8]: теперь нет нужды стеречь дочку. Она сама о себе позаботится. Знать бы еще, кем станет, как наспеет и уронит первую кровь…
А Ешке было невдомек об этом задуматься. Какая разница, кто она?
Пока ей не стукнул двенадцатый годок и не пришла пора идти в Круг, тайный хоровод.
Его стали водить в лесу в полнолуние, хоронясь от княжьих людей и стороннего взгляда. Служки Бога-на-Кресте отобрали у людей общую радость, запретили праздники и обряды. Но где, как не в Круге, показать будущих женихов и невест, дать волю желаниям и напоить мир любовью? А ее ждали засеянные поля, леса с цветущими ягодными кустарниками, озеро, где нерестилась рыба.
К вечеру мать нарядила Ешку в новую рубаху и красный сарафан, повязала под мышками кушак. И наказала не уходить с поляны, где будет Круг. До самого утра. И ее с тятей не искать. Ешка станет слыть девкой, и с завтрашнего дня спрос с нее другой.
Ешка прыгала от радости рядом с гордыми родителями и не подозревала, что уже не вернется домой.
Она продрогла в стылом и влажном лесу. Но на поляне было столько народу, что ощущение холода пропало. А уж когда затянули песню да пошли, взявшись за руки, кружить по мокрой и скользкой траве – сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей, – Ешка почувствовала жар. Так и подбивало мчаться, чтобы ветер дул в пылавшие щеки.
Хоровод стал распадаться на пары, в центре поляны сложили костер, который должен был гореть всю ночь. Ешка отошла к стене деревьев и вдруг услышала вой – протяжный и тоскливый. «Вытьян» [9]! – сразу подумала она и пожалела лесную тварь, обреченную на вечное одиночество. Вой снова взвился над головами счастливых, разгоряченных хороводом людей, отскочил от взявшегося пламенем костра и полетел в звездное небо к круглому оку луны.
Ешка встревожилась и тронула за руку парнишку, который тоже, как Ешка, по малолетству ходил во внешнем круге и не имел пары:
– Чего-то вытьян голосит, – сказала она.
Парнишка покосился на нее и отошел. Ешка поняла, что слышит вытьяна только она. Но не догадалась тогда, что «поющая кость» хотел предупредить народ о страшном предательстве.
Не все селяне остались верны Роду, многие из них впустили в душу Бога-на-Кресте. Тайно доложили служкам крестового о запретном хороводе. И князь прислал лихих людей чинить расправу над ослушниками. Были среди них и те, кто жил разбоем и смертоубийством, прикрывая злосердие фигуркой крестового, болтавшейся на шеях на кожаном шнурке.
Ешка и вздохнуть не успела, как на голове оказался мешок, сильные руки сграбастали ее и потащили куда-то. Услышала только отчаянные крики и женский визг.
Как же так! Матушка! Тятя! Почему не защитил Род своих детей?
Ешка забилась, как одержимая, пока страшный удар в ухо не прекратил ее страдания.
Сначала она услышала голоса:
– На что малую приволок? – хрипло спросил один.
– Так она высоченная. Подумал, девка, – стал оправдываться другой.
Ешка видела перед собой только темень – настоящую, густую, застлавшую глаза. И поняла, что голова по-прежнему в мешке.
А вот сарафана с рубашкой не было – живот и ноги холодил ветер. Руки связаны за стволом дерева или столба.
– Ну и имай ее сам, – загоготал первый.
Грубые пальцы с заусенистыми ногтями тронули Ешкину сюку.
– Не можно, – заявил второй. – Она точно кровей еще не роняла. И не мохната – три волосинки.
– А ты варежки вязать собрался? – спросил кто-то подошедший. – Али не справишься?
Женские душераздирающие вопли и вой перекрыли довольный хохот разбойников.
– А-а-а-а-а! Лю-ю-ди добрые-е-е! Не сдюжу позору-у!
– Сдюжишь! Ннна! Руки ей держи!
Ешка против воли взвизгнула – чья-то рука сдавила, точно клещами, сосок на ее плоской груди – и в этот же миг поняла: нужно, чтобы с головы стянули мешок. Не все лесные жители зрячи. Они увидят обидчиков Ешкиными глазами, помогут. Взмолилась:
– Дышать нечем! Снимите тряпку!
– Вот тебе и малая! – удивился кто-то из разбойников. – Не отпустить просит, а дыхалку ослобонить! Слухай, Ушкан, я после тебя…
Веревка вокруг шеи ослабла, кто-то потянул мешок.
– Эй, Ушкан, не трожь! Оглазит твой уд, испортит! Они такие, лесные девки… Потом захочешь, да не сможешь!
Снова хохот.
«Да ну вас!» – сказал Ушкан и стянул мешок.