Шимун Врочек – 13 монстров (страница 26)

Слушая историю Рената (он не сказал, есть ли у нее название, но про себя я уже назвал ее «Один раз»), я попутно пытался представить, кем же был тот загадочный гость. И тут вспомнил какого-то Дождевого человека, о котором вчера упоминали ребята. Наверное, мою память пробудила история Рената. Я ведь так и не выяснил, о чем тогда шла речь. Пока не выяснил. Но теперь-то уж точно не забуду. Я даже знал, у кого спросить, – ну конечно, у Рената, у кого ж еще. Вряд ли кто-то другой мог подойти лучше. Любопытство в то мгновение меня так и распирало. Я твердо решил, что сделаю это при первой же возможности.

– И вот прошло много лет, – продолжал Ренат, – много чего изменилось в жизни той семьи. Мальчик вырос и уехал учиться далеко от родителей, а его отец… Кстати, сын рассказал, что те люди, которые его сбили, действительно вывезли его в лес, потому что сильно испугались. Понимаете, они думали, что по следам на одежде… ну, и еще по чему-то… их смогут найти. Он оказался не очень сильно ранен, поэтому, когда те уехали, долго бродил по лесу, питаясь ягодами, пока не потерял сознание. А когда открыл глаза, то оказался в своей комнате и не мог вспомнить, как это произошло.

Так вот, его отец со временем связался с плохими людьми. И как-то проигрался одному бандиту в карты – на огромные деньги. Ему дали срок уплатить долг, иначе его убьют. И жену тоже. Только таких больших денег у него все равно не водилось и взяться им было неоткуда.

Тогда он вспомнил о том, кто когда-то спас его сына, – о том госте. Прошло много времени, и он уже забыл свой страх. И условие тоже не казалось таким уж важным, как раньше, тем более перед угрозой смерти от рук бандитов. Он решил, что это единственный выход. Снова купил зеленый мел, а потом, как и много лет назад, отправил жену к родственникам (ей он так и не рассказал, как на самом деле вернулся домой их сын; он вообще никому об этом никогда не рассказывал), пошел в нужное место, чтобы оставить знак, и стал ждать дома, не включая свет… – Ренат умолк.

Так прошла, наверное, целая минута – в полной тишине, если не считать легкого потрескивания огня в печке.

Наконец кто-то не выдержал:

– Так что же было дальше?

– Ничего, – сказал Ренат. – Это все. Конец.

– Как это – КОНЕЦ?! – вскричали мы в дружном негодовании. Не может быть такого! Невозможно так – чтобы конец! И вообще, что за слово такое дурацкое!

– Эй, прекрати, это нечестно! – все настойчивее звучали в палате возмущенные голоса.

– Нет, конец, – с легким смешком ответил наш рассказчик.

– Дальше! Давай дальше! – потребовал я, кажется даже вскочив на ноги.

Но Ренат был неумолим.

Став значительно старше, я понял, что только такая концовка могла сделать историю вроде «Одного раза» по-настоящему хорошей. А Ренат, к нашему счастью и нашей же неблагодарности, знал это уже тогда.

Разочарованные и все еще возмущенные (однако, думаю, где-то в глубине понимающие, что Ренат прав; к тому же это была его история), мы отчалили в осеннюю ночь на своих одиночных каноэ.

Я некоторое время размышлял об услышанной истории, постепенно начавшей переплетаться в моей голове с догадками, кто такой этот Дождевой человек, пока незаметно не потерял берег из виду…

Конец еще одного дня в «Спутнике», очередной жизненной главы – чтобы утром, пройдя через маленькую смерть ночи, каждый из нас воскрес заново с красной строки.

…И время побежало.

Я не ошибся в своих ожиданиях насчет лечения, которое мне прописала мой лечащий врач. Неплохо для семи лет. И для десяти, впрочем, тоже – потому что в тридцать, если болеешь чем-то постоянно, разбираться в таких вещах ты уже просто обязан.

Освоиться в «Спутнике», как я говорил раньше, оказалось не так уж трудно: в детстве нам куда легче дается любая перемена антуража, мы еще умеем относиться и к серьезным проблемам, и к мелочам с должным презрением, не давая им вконец опоганить нашу жизнь, особенно к мелочам; вы заметили их самую мерзкую способность: исподволь расти вместе с нами? Наверное, потому, что это мы им позволяем.

Возможность поговорить с Ренатом появилась, когда в четверг закончились школьные занятия. По дороге назад, в корпус, я заметил его, одиноко бредущего несколько в стороне от остальных. Подбежав сзади, я присоединился к нему и задал мучивший меня вопрос.

– Была тут недавно одна странная история, – ответил Ренат. – Пропал мальчик. Но, говорят, это происходит уже не впервые. Так, разные слухи, вроде как по испорченному телефону: передается от тех, кто приехал сюда раньше, к тем, кто появляется позже. Летом через смены, а сейчас вот… Только больше не спрашивай ни у кого, здесь не слишком любят обсуждать эту тему. Особенно, – он быстро глянул на меня, – особенно с мелюзгой вроде тебя.

– А тот случай, недавно, был при тебе? – спросил я, вовсе не считая себя все еще мелюзгой, но решив не спорить.

Ренат утвердительно кивнул.

– Да, всего за неделю до твоего поступления. Я слышал, будто бы в действительности того паренька увел его отец, вроде как ничего особенного – родители год назад развелись, ну и… папаша решил забрать парня к себе, пользуясь возможностью. Во всяком случае, некоторые вроде бы видели, как пацан прогуливался с каким-то мужчиной и назвал его «папа».

– А разве это не так? – Мне показалось, Ренат излагает общепринятую версию, в которую сам не особо верит.

– Так думают взрослые, – он пожал плечами. – Но не мы.

– Тогда что же случилось на самом деле?

– Его увел Дождевой человек.

Я подумал, уж не вешает ли он мне «лапшу», стряпая на ходу одну из своих историй, как он делает это по вечерам. Но тут кое о чем вспомнил и решил, что вряд ли.

– А кто это?

Секунду мне казалось, что Ренат не станет отвечать и вообще пошлет меня куда подальше. Тут еще и с неба стало накрапывать. Судя по тому, как Ренат щелкнул языком, кажется, именно послать меня он и собирался, но затем почему-то передумал (возможно, из-за начинающегося дождя, а может, по какой-то иной причине).

– Да шляется тут один тип. В сером плаще, с зонтом, который он никогда не раскрывает… Если заметишь кого-то похожего, лучше держись подальше, вот и все.

– Почему его так зовут – Дождевой человек? – решился я на еще один вопрос; мое любопытство лишь сильнее распалилось после услышанного.

– Потому что он появляется, только когда идет дождь. Я застал парня, который называл его просто Дождевиком.

– А ты сам видел его хоть раз?

Ренат еще больше убавил шаг, осматриваясь, нет ли кого-то поблизости, потом посмотрел на меня.

– Ты любишь болтать?

– Нет, – я затряс головой. – Конечно, нет.

– Ладно. Видел. Несколько раз. Вообще-то его многие тоже видели, те, кто здесь долго. Но об этом никто не любит трепаться. Может, если тоже его увидишь, поймешь.

Незаметно мы подошли к нашему корпусу. Большинство ребят уже вернулись из школы, обогнав нас по дороге.

– Слушай, – я повернулся к Ренату в дверях, – а взрослые? Они что… ничего не делают?

– Не знаю. Наверное, не могут. Или до них чего-то не доходит, – ответил он, и мы вошли внутрь.

Примерно за час до наступления времени ужинать я пришел в столовую, чтобы достать из буфета свой пакет с горсткой оставшихся леденцов. Светлая память о шоколадных конфетах, исчезнувших еще в первый день, перестала меня тревожить уже давно, и я довольствовался тем, что имел, подъедая «мятные» с «театральными». Обычно желание закинуть в рот чего-нибудь сладенького давало о себе знать ближе к вечеру.

Едва переступив порог столовой, я сразу понял, что происходит нечто необычное. Здесь были еще трое: Андрей с Тарасом стояли у буфета перед тихо плачущим Сашей. Точнее, это он стоял перед ними; под его носом размазалась кровь, а у ног на полу валялся чей-то смятый целлофановый пакет с конфетами.

– Ты этому в своем приюте научился? – вопрошал Андрей, когда я вошел. – У вас там, может, и привыкли тырить друг у друга, но здесь не интернат.

– За что вы его бьете? – спросил я, подходя. Впрочем, это и так было ясно. Вот кто, значит, конфетный вор.

Андрей совершенно никак не отреагировал на мое появление, продолжая нависать над всхлипывающим супостатом, а Тарас обронил:

– Не лезь, малый, – и для вескости толкнул в плечо так, что я едва не пропахал носом пол до самой двери столовой. Будь на моем месте кто-нибудь вроде Игоря, парню пришлось бы приделать еще один карман на штанах – между ног, чтобы было, в чем таскать с собой яйца, пересчитывая их каждые полчаса. Но меня, семилетнего, под горячую руку мог обидеть почти каждый.

Я вышел из столовой и остановился у двери, осмысливая увиденное и прислушиваясь. Нет, я не держал зла на Саню (и, наверное, не только потому, что он был сиротой из детдома), хотя тот успел покопаться и в моем кульке. И даже почувствовал к нему нечто похожее на жалость, когда его вывели из столовой плачущего с двумя расцветающими «фонарями». Ровно по одному под каждым глазом.

– Ты что-то хочешь сказать? – спросил Андрей, заметив меня. – Он ведь и у тебя украл, правда?

Я только пожал плечами и ушел в палату. Мне и вправду нечего было сказать. Вовсе не из-за того, что меня тоже могли поколотить. Просто какая-то часть во мне была солидарна с ними, что Саша заслужил свое наказание – воровать плохо. Особенно если можно попросить. Много чего изменилось, но я и сейчас так считаю.