Шимун Врочек – 13 монстров (страница 28)

Вы заметили, как часто я вспоминаю, что было раньше, а то и откровенно начинаю брюзжать? Наверное, у каждого из нас есть время, по которому мы скучаем. А я, похоже, скучаю по восьмидесятому.

Вскоре мы с братом добрались до автобусной остановки. Дима увлеченно рассказывал о несчастном случае три дня назад у них в цеху, куда его устроил наш дядя, о том, как одному легкомысленному бедолаге отсекло работавшим станком кисть руки. И та, еще какое-то время продолжая пульсировать темной кровью и сжимать пальцы, валялась на полу рядом со злополучным станком. Он сопровождал весь свой рассказ зловещими улыбочками после каждой жуткой подробности. Только вот мне думается, это он в тот день казался мне таким большим и взрослым, а в действительности ему было всего семнадцать, и внутренне он переживал увиденное почти так же, как мог бы и я в свои семь. Ведь мне тоже было семнадцать.

– Ну и крови же натекло, как на бойне, – он снова одарил меня ухмылкой злого пирата, глядя исподлобья и прикуривая сигарету.

Не помню, чтобы Дима хоть раз просил меня не выдавать его маме. Впервые я застукал его с сигаретой еще года два назад дома на балконе. Никаких договоренностей. Это даже не обсуждалось, я просто молчал и все, а Дима как будто и не ждал от меня иного. После его первой неудачной попытки поступить в военное училище и возвращения во Львов тема закрылась сама собой.

Прибыл наш рейсовый.

Затем мы тридцать минут добирались в город, чтобы пересесть на автобус номер пятнадцать, который подвозил почти до самого дома.

Дорогой я размышлял о своей недавней встрече с Дождевым человеком, и мои мысли в конце концов переключились на отца.

Говорят, детская память коротка, но это не так, я знаю. Кем или чем ни являлось бы то, что я видел у футбольного поля, оно использовало его образ как приманку. Что ему нужно – от меня, от Рената, от остальных? Я был очень напуган. Но тогда, у кромки поля, внезапно испытал острое желание взяться за эту руку и позволить ей увести себя в манящую неизвестность. Это была рука человека, каким мне всегда хотелось и так редко удавалось видеть своего отца – внимательного и… трезвого. Однако вопреки всем светлым моментам, которые нечасто, но все же случались в наших взаимоотношениях, эта рука особенно явственно пробудила во мне и недобрую память об отце. О тех днях, когда он бывал особенно ужасен… Вот в припадке внезапной беспричинной ярости отец вдребезги раскалывает чашку о голову Димы за обеденным столом… Его пьяный угрожающий рык, когда он ломает входные двери среди ночи, потому что мама отказалась пустить его в дом… и уже ее крики, когда отец, все равно ворвавшись, ломает ей ребра, отрывая от пола в страшных тисках своих огромных рук… Иногда я оставался с ним, скотски пьяным, дома наедине. Сомневаюсь, чтобы он меня когда-нибудь серьезно бил, слишком уж я был еще мал для этого. Но даже пяти– или шестилетним мозгам ясно – особенно, если твой отец алкоголик, особенно, если ты не раз видел, как он теряет контроль над собой, – что в такой ситуации недалеко и до беды. Не знаю, сколько раз мне доводилось стоять одной ногой за опасной чертой во время его странных игр, когда мы оставались вдвоем. Хотя, по правде, хочется думать, мы никогда не подходили к ней по-настоящему близко. Мне только остается надеяться на это и, может, к счастью, не знать наверняка. Вот отец ползет по квартире на четвереньках и дико рычит, изображая лишь ему известного зверя, но наверняка не зайца, а я мечусь в ужасе, пытаясь где-нибудь укрыться раньше, чем он меня найдет. Чаще всего я забегаю в нашу с Димой комнату и прячусь в углу за дверью, потому что укромных мест в квартире почти нет. А хрипло рычащее Ползущее существо, в которое превратился папа, давно выучило их все до одного; оно уверенно подбирается ко мне все ближе и ближе. Дверь комнаты забрана мутным стеклом, я вижу темный, раскачивающийся силуэт, будто плывущий над полом, зная, что и он тоже наверняка может видеть меня, вжатого страхом в стену. Но я по-прежнему надеюсь, что существо в этот раз не заметит, пройдет мимо или свернет в другую сторону. Рядом со мной старый чемодан без крышки, где хранятся все мои игрушки. Оттуда выглядывает голова желтой пластмассовой рыбины, что пялится в мою сторону одним выпуклым глазом с черным зрачком, скользящим под стеклом, если пошевелить. Рыба глядит на меня так, словно вот-вот хочет заорать: «Да вот же он! Здесь! Попался! Тебе конец, маленький паршивец!» То, что недавно было моим отцом, уже вползает в комнату. Я молча глотаю слезы, боясь себя выдать, и все время поглядываю на рыбу. Круглый зрачок-пуговица сверлит меня с ненавистью и ликованием. Существо, которое теперь прямо за дверью, уже знает, где я, но не торопится. Оно больше не рычит, замирает на несколько тягучих мгновений, будто принюхиваясь к воздуху, а затем начинает медленно просовывать голову за дверь. Но я смотрю на рыбу, будто загипнотизированный ее взглядом, – в этот мертвый выпуклый глаз. А оно все ближе и ближе…

Я по-прежнему вижу этот чертов глаз.

Возвращаясь домой из больницы (теперь можно добавить еще и санаторий), я всякий раз испытывал одно и то же чувство – несмотря на мой крошечный рост, мне казалось, что потолок квартиры, сплющивая все видимое пространство, нависает у меня над самой макушкой. Но, как правило, час или два спустя давящее ощущение сверху начинало постепенно сходить на нет.

Испытывая этот давно ставший привычным синдром «низких потолков», я, можно сказать, с порога бросился к бобинному магнитофону «Романтик-3», чтобы включить свои любимые записи. Здорово было снова оказаться дома. Точнее даже, это было «клево»! Но меня осадили, заставили вымыть руки и усадили за стол, – мама точно рассчитала время нашего с Димой приезда и уже разогрела ужин. Пока мы ели (в «Спутнике» кормили неплохо, но столовая где угодно остается столовой и, конечно, не могла идти с готовкой мамы ни в какое сравнение; впрочем, что вообще можно сравнить с маминой кухней?), я вкратце описал, как провел неделю в санатории, хотя мама и так была в курсе: мы пару раз говорили с ней по телефону, и я не сомневался, что, кроме того, она как минимум один раз звонила директрисе.

Окончив трапезу первым, Дима поднялся из-за стола и пустил свою неизменную громовую отрыжку.

– Огурчик… Спасибо, ма.

Ма только вздохнула. А я последовал за братом в нашу комнату, исходя черной завистью: сколько я ни пытался научиться фирменному «огурчику» Димы, у меня ни черта путного не выходило, кроме разве что жалкого кваканья. Даже изобразить перед кем стыдно.

Меня вдруг осенила одна потрясная мысль, и я вернулся в кухню, где мама собирала остатки ужина. Остановился у стола и натужился, стараясь, пардон, не дристануть ненароком прямо в штаны. Когда мне таки удалось извлечь из себя коротенькую фугу, ма обернулась, удивленно взирая на свое гордое чадо.

– Таинственный голос из жопы, – объявил я, убежденный, что произвел на нее сногсшибательное впечатление.

Но, похоже, эффект вышел немного не тот, поскольку вместо оваций и криков «бис» я заработал по своей маленькой грешной заднице и с воплями ретировался в комнату.

Дима, который случайно оказался свидетелем этого бурлеска младшего брата, корчась от смеха, медленно стекал по стене в коридоре. Но! Я готов поспорить на что угодно: позднее он не раз с успехом проделывал то же самое в компании своих друзей, – кое в чем разница между семью и семнадцатью годами не так уж и велика, как кажется; может, она заключается разве что в способности выбрать благодарную аудиторию.

В ту ночь сон ко мне долго не шел.

Не помогала даже привычная постель, – в темной тишине нашей с Димой комнаты вновь припомнилась встреча с Дождевым человеком. Но главным образом я снова думал об отце. О том, что, возможно, никогда больше его не увижу, ведь они с мамой недавно развелись. Не то чтобы при всем его пьянстве я оставался этаким «папиным мальчиком», просто… Да нет, наверное, каждый сын хотя бы отчасти «папин мальчик». Это закон природы. Если бы отец тогда вернулся к нам, я был бы этому только рад. Тогда.

В следующий раз, ставший последним, мы случайно встретились через три года – на Севере, куда мы с мамой уехали жить уже без Димы, теперь курсанта военного училища, и где я окончил среднюю школу. На первое время нас приютили мамина сестра с мужем. В тот день я едва успел вернуться после занятий, как в дверь позвонили.

Я узнал его сразу. Это, знаете, и неудивительно. С годами я стал меньше на него похож, но тогда был почти идеальной копией своего отца.

– Мальчик, а где тетя Лариса с дядей Женей? – спросил он, недоуменно разглядывая меня сверху вниз. И я с каким-то щемящим ужасом, который невозможно забыть до конца, понял, что он меня не узнает. Я даже помню, как он был одет, словно вижу на фотографии: темно-зеленый потрепанный плащ, синий берет на голове, не целиком прикрывающий залысины (на миг я решил, что за мной явился Дождевой человек), брюки неопределенного цвета с острыми отглаженными складками… Пятидесятилетний мужчина, стоящий на пороге.

– Они уехали во Львов. – Будь мне тогда лет на пять больше, я бы заорал на него: «Ах ты, гребаный алкаш, неужели не узнаешь! Это же я! Я».