Шэрон Стоун – Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды (страница 43)

Капитан опустился чуть ниже, но не слишком низко – чтобы не потревожить песчаные дюны. Они были темно-бронзового цвета и напоминали волны мягкого, бесконечного бежевого моря. Мы стали высматривать лагерь, а потом, наконец, увидели несколько больших палаток и несколько человек в длинных одеждах с покрытыми головами. Мы приземлились и бросились бежать. Мы бежали по песку. Бежали к дюнам. Мы катались по песку и скатывались с дюн.

Один из местных притащил красно-черный коврик и показал мальчишкам, как катиться на ковре с дюн – со стороны это немножко похоже на серфинг. Мои мальчики обмотали голову шарфами, закрыли лица и уши, чтобы не попадал песок. Прямо как маленькие бедуины! Я попросила их не уходить дальше, чем на две дюны, – на обратном пути в этом море песка легко было потеряться, на солнце он приобретал отчетливый ярко-золотистый оттенок и простирался, казалось, бесконечно. Когда стемнело, мы поужинали в своей палатке, потом прогулялись, взобравшись на вершину дюны прямо перед нашим лагерем, сели на песок и пили мятный чай с печеньем.

Мальчики уже успели побывать в нескольких удаленных уголках мира. Последняя наша поездка была на Аляску вместе с моим братом Патом и его женой Ташей, а также с их детьми – Кайли и Хантером. Я хотела, чтобы все мы посмотрели хоть на то, что от нее осталось. Мы видели, как айсберги на самом деле разбиваются на громадные осколки и падают в воду, как повсюду дрейфуют глыбы льда, а тюлени беспомощно взирают на нас, пока их жилища разбиваются и тают в воде.

Мой брат поймал на рыбалке огромную форель, и тут к пруду подошел медведь. Он будто спрашивал: «Эй, что это ты тут делаешь?» Мне кажется, Патрик одновременно пришел в восторг и перепугался. Он выбросил форель обратно в воду. Зато в другой раз, через несколько дней, он отправился удить на лодке и подальше от берега поймал огромную рыбу – как раз для праздника в честь дня своего рождения.

Мы многому научились, ни о чем особенно не разговаривая. Не пришлось читать детям никаких лекций. Мы знали, что, когда они вернутся в школу, у них появится много вопросов. Мы знали, что теперь они уже достаточно взрослые, чтобы все понять и осмыслить увиденное. Ради этой поездки они пропустили, кажется, три дня учебы, но мне казалось, что за эти три дня они узнали куда больше, узнали то, что останется с ними навечно, – в школе их за три дня такому бы не научили. Кроме того, учитывая, что сейчас то и дело поговаривают, мол, никакого глобального потепления на самом деле нет, я хотела, чтобы они все увидели сами и могли подкрепить свою позицию доводами. Я хочу, чтобы они знали. Видели. Понимали.

Понимание приходит по-разному. Помню, как я впервые встретила Патти Смит[251] (да, я хвастаюсь) в ресторане в деловом центре Нью-Йорка. Я зашла одна – пообедать, а она оказалась там единственным посетителем, сидела за столиком у двери. Минут через шесть-семь вошла Донна Каран[252] (да, я продолжаю хвастаться), продефилировала мимо моего стола и села в глубине зала – тоже одна. Мы работали, ели и вроде как притворялись, что совершенно не слышим эхо миров друг друга, не чувствуем, как они соприкасаются.

Пока я пила чай и что-то читала, Донна встала, пересекла зал, подошла ко мне (ее потрясающее пальто стелилось за ней, как стелется за славным ковбоем его плащ в жаркий полдень) и поздоровалась. Я была совершенно ошеломлена. Мы немного поговорили, и тут раздался голос Патти: «Эй, я тоже хочу присоединиться». Голос у нее был хриплый и мягкий, словно шел из глубин кожаной одежды и этой ее великолепной шевелюры. Мы с Донной подняли глаза на эту легенду. Я встала, чувствуя себя букашкой. Да, это была Патти Смит во плоти, и мы с Донной взирали на нее с истинным благоговением. Мы немного поболтали о том о сем, обменялись контактной информацией и ушли, оставив ресторан пустым, осталась разве что блистательная владелица (или как это правильно называется в их бизнесе). Благослови ее Господь – она выступила в роли настоящей феи-крестной.

Я встала, чувствуя себя букашкой. Да, это была Патти Смит во плоти, и мы с Донной взирали на нее с истинным благоговением.

Казалось, с тех пор я стала постоянно сталкиваться с Патти, как сталкиваешься со всеми, кто направляет тебя по жизни. В Париже она собирала средства для Джуда Лоу, чтобы заставить самых сложных и самых опасных людей в самых сложных и самых опасных зонах военных действий на один день сложить оружие и вакцинировать детей. Занимается этим организация Peace One Day[253], и в день отказа от насилия Джуд надевает полную пуленепробиваемую экипировку и ходит по самым опасным улицам мира, чтобы осуществить задуманное. И вот я вижу Патти и, проходя мимо, говорю: «Привет, Патти. Представь, люди хотят, чтобы я стала петь свои песни». Она идет на сцену, а я – репетировать, как буду кого-то там объявлять, и она кричит мне вслед: «Детка, у тебя получится! Я, когда начинала, могла спеть всего три ноты!»

И вот я репетирую и готовлюсь вести шоу, и тут Патти говорит, что собирается вытащить меня к себе на сцену. Я смеюсь. Ага, думаю я, ну конечно. Впрочем, я уже видела, как случается такое дерьмо, – напомните рассказать вам о Джеймсе Брауне[254]. Ладно. Так вот, я представляю крутую зарубежную группу, и все хорошо, но тут внезапно встает Патти со своей группой, а я отступаю в кулисы… но нет. Патти вытаскивает меня на сцену позади группы, и я стою там… все выступление. И просто смотрю, как гребаная Патти Смит поет и размышляет о своей жизни. О своей прекрасной, интересной жизни, о своих фотографиях, о невероятных подарках Роберта Мэпплторпа[255], об их дружбе, той самой дружбе – божественной и непостижимой. Я смотрю, как она поет, немножко плачу. Я вижу ее красоту, ее нутро, ее талант, поэзию, и не успеваю я понять, что происходит, люди начинают неистово аплодировать, а она кланяется и хватает меня, и швыряет в поток этой энергии, бурлящей вокруг, и говорит: «Ты чувствуешь, чувствуешь? Возьми, возьми это себе детка, я знаю, что у тебя получится, у тебя получится, ты все сможешь». И с этими словами уходит со сцены, оставляя меня размышлять, что именно я смогу и не смогу сделать.

Недавно я работала с Мэрил Стрип[256], и это было совершенно неожиданно. Мы присматривались друг к другу как минимум два или три десятилетия. Она казалась мне такой изысканной, очень далекой от людей, которых я способна понять, от тех, кто смотрел на меня и по-настоящему видел. Мне казалось, что эта женщина, эта звезда и время тратить не будет на такую мелочь, как я. Мне казалось, я ее разглядела, все поняла про Мэрил Стрип.

И вот в один прекрасный день я начала работать с ней – снимались мы в картине Стивена Содерберга «Прачечная»[257], – и случилось нечто поразительное. Я встретила женщину с четырьмя детьми. У меня их было трое. Она должна была стать бабушкой, и я была за нее очень рада. Вы только подумайте – бабушкой! Мы так давно вращались в этом чертовом бизнесе, а ведь век женщины в кино не дольше собачьего. Ее дочери стали актрисами, а я хотела, чтобы мой сын научился управляться с камерой. Она оказалась настолько умной и интересной, а еще она была человеком, которого я с легкостью выбрала бы в друзья, если бы мы встретились, скажем, в книжном клубе. Откуда нам было узнать друг друга? Мир максимально разобщил женщин. Мы оказались в условиях, когда в первую очередь надо гарантировать, чтобы тебя не выбросили за порог. Мое поколение женщин привыкло молчать, держаться скромно и осторожно. У нас так легко было все отобрать, нам так часто угрожали.

Вот что я почувствовала, когда меня обняла Патти. Я почувствовала ту силу, которую дарит только возможность быть собой перед лицом зрителя, и я знаю, что она имела в виду, говоря, что этого всем достаточно. Ей, мне – думаю, в тот день именно это испытали мы с Мэрил. Знаете, это не просто #MeToo, это гораздо больше. Для этого надо ощутить спокойствие и доверие в компании другого человека.

Да, я могу начать с трех нот, потому что больше не знаю. Да, я могу стоять на этой сцене и рассказать нашу историю, потому что не боюсь заявить, что она – о нас. Это история не о том, что происходит здесь и сейчас, не история о них. Это наша история. Это история о нас, история о женщинах, и мы готовы петь, восславляя новую историю, и именно это я собираюсь сделать, рассказав вам обо всем.

Все это случилось со мной, с моей сестрой, с моей матерью, с ее матерью и со многими матерями до этого. Мне не стыдно, я не запятнана, я чиста сердцем и душой, во мне нет горечи, нет печали, мне не надо отмываться, я не злюсь, я здесь не для того, чтобы наказать вас.

Ваши ошибки – только ваши. Ваше дело – совершать их, осознавать, исправлять ситуацию, что-то понимать, горевать, раскаиваться и оставлять их прошлом.

А вот что принадлежит мне. У меня есть дом. Моя история, моя истина, которая не будет таковой для каждого, кто оказывался за эти годы рядом со мной. Истина меняется каждый день – это закон времени. Быть недобрым теперь считается признаком нездоровья.

Я научилась прощать непростительное. Надеюсь, прочитав о моем пути, вы тоже этому научитесь.

Я научилась иначе смотреть на мир. Я научилась этому благодаря смерти, благодаря жизни, благодаря тому, что была собой – той, кого часто называли «последняя живая кинозвезда». Я говорю об этом, потому что я родом из той эпохи, когда не было цифры, из эпохи аналогового кино. А значит, все, что вы видели на экране, не было компьютерной проекцией, это была 17-миллиметровая или 35-миллиметровая, а иногда какая-то другая пленка, но в ней было то, чего никогда не будет у цифры. Я раскрою вам свой секрет – что, на мой взгляд, сделало меня звездой.