Шэрон Стоун – Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды (страница 41)

Такое подведение итогов, такой путь, такое письменное признание излечили и излечивают до сих пор мои отношения со всей семьей, но особенно с мамой. Все в нашей семье хранили секреты из стыда и страха, опасаясь угрозы «неминуемой смерти в случае изобличения», и они постоянно висели над нами как Дамоклов меч. Мы говорили себе и друг другу, что просто защищаем себя и других. На самом же деле мы жили в придуманном мире, где не хватало товарищества и сострадания – а хуже всего, где нам не хватало друг друга.

Понадобилось несколько лет терапии и чтения правильных книг, целому миру пришлось измениться, а движению #MeToo войти в нашу жизнь, чтобы мы – я в том числе – задумались, не рассказать ли ужасную правду. Даже если так, кому рассказать? Как избавить семью от страданий – не только своих, но и в буквальном смысле от целого мира страданий?

Многие спрашивают меня, каково было быть суперзвездой в мое время. Вот так и было. Пасуй мяч или убирайся с поля, девочка.

Я отправилась на курс под названием «Обучение чудесам» (с рабочей тетрадью и другими полезными штуками). Женщина, которая вела курс, Марианна Уильямсон, оказалась прекрасным учителем. Я люблю хороших учителей. Она была надежной, вдумчивой и здравомыслящей, и ничто из сказанного ею не было сенсационным. Стоит сказать, она вообще говорила нормально, а не так, будто выступала перед избирателями во время гонки за президентский пост.

Если я правильно помню, мы собирались раз или два в неделю в гигантском зале. Курс посещали несколько сотен человек. Примерно на середине обучения меня осенило, что мой дед, будучи педофилом, должно быть, чувствовал себя как в аду. В том смысле, что… как человек таким становится? Мне пришло в голову, что люди предпочтут рак в последней стадии жизни педофила. Это же отвратительная судьба.

Я понимаю, что принять эту мысль в отношении педофила сложно. Не поймите меня неправильно: это не сострадание. Это прощение, дарованное мертвому. Будь он жив, я бы рассчитывала, что он отправится в тюрьму.

Потом мне пришло в голову, что, раз теперь он все-таки мертв, он освободился и от своей болезни и мог обрести свою божественную душу и себя самого. Независимо от того, верите ли вы в Бога, Бог прощает, Бог любит, Бог принимает и Бог исцеляет. И теперь, когда дед освободился от своей земной болезни, я тоже могла открыться и обрести эту свободу.

Так я осознала, что можно простить практически все и всем, если отделить себя от их проблем, болезней и ошибок. Когда мы принимаем опасно больных или безумных преступников, мы можем начать создавать законы, предоставляющие этим людям помощь, лечение и необходимую изоляцию.

Я поняла то, что мне было очень трудно понять. Очень трудно принять. Я поняла, а в данном случае еще и простила. Но все равно не смогла освободиться.

Я не верила, что могу быть в безопасности в таком небезопасном мире. Не могла в это поверить.

Теперь я понимаю, что в ту пору надо было некоторое время побыть наедине с собой. Надо было встретиться со своей матерью как с человеком, отделив ее от детского опыта и мнения о ней, понять ее с точки зрения взрослого.

Я так хотела выбраться из мира своего детства. Хотела выбраться из мира, где царила нищета, а у женщин не было выбора. Хотела выбраться из мира, где о своей мечте нельзя было даже рассказать, иначе над тобой посмеются. Я хотела получить возможность говорить, что думаю, чтобы все знали, что я имею в виду, на самом деле имею в виду. Я не хотела быть той, кого выбирают в последнюю очередь, не хотела быть эксцентричной, не такой, как все.

Я отчаянно нуждалась в месте, где меня примут. Мне был нужен мир, где женщин принимают наравне с мужчинами, где к ним справедливо относятся.

Я была так уверена в этом, что в своем отчаянии даже не заметила, что моей маме тоже надо с кем-то поговорить. Только когда они со отцом переехали ко мне, она рассказала, как и почему ее отдали в другую семью. До того как я это поняла, мама, бывало, приезжала и критиковала мой дом, а я считала, что она меня не любит. Когда я смогла позволить себе нанять экономку, а потом ежедневно приходившую домработницу, мама разговаривала с ними больше, чем со мной. Лишь много лет спустя я сообразила, что маму, с девяти лет работавшую горничной, объединял с ними дух товарищества. Я не осознавала, что была груба с матерью, что относилась к ней с той же холодностью, с какой она относилась ко мне.

Мне пришлось столкнуться с собственными истинами, и многие из них я не хотела показывать миру, не хотела, чтобы мир видел меня такой, видел нас такими. Тем не менее все мы придумываем что бы то ни было друг о друге, особенно если мы кого-то не знаем. Я бываю этому свидетелем и сама поступала так же.

Независимо от того, верите ли вы в Бога, Бог прощает, Бог любит, Бог принимает и Бог исцеляет.

Моя мама – боец. Мамино детство было вовсе не таким, как я представляла. Ее жизнь не напоминала ни одну из историй, придуманных мной, чтобы выжить. Сначала я думала, что она просто страдала от болезненной нищеты, потом – что она подвергалась сексуальному насилию, а замуж вышла, чтобы сбежать от этого ужаса. И что каким-то образом все это безумие позволяло ей оставлять нас с ее же преследователем. Что она сбежала к моему отцу в шестнадцать лет, чтобы спастись от собственной жизни. Казалось, она ненавидит меня, а я боялась ее. Я хотела совсем не такую маму, но ее все обожали – ее чувство юмора и остроту слова, красоту и харизму.

Почему она ненавидела только меня?

Она говорит: «Теперь я понимаю, почему ты не могла смотреть на меня». Представьте, каково это – считать, что твоя дочь не может смотреть на тебя, и не знать почему. Это разбивает мне сердце.

Теперь, когда мы с сестрой разговариваем с ней, причем искренне, теперь, когда мы нарушили обет молчания и бремя чужого стыда, теперь, когда виновник преступления мертв, мертв с тех пор, как мы с Келли были еще детьми, мертв и не может никого контролировать, – теперь мы можем поддержать друг друга. На деле вся суровость ситуации в том, что мы опоздали на несколько десятков лет. Стигма, наложенная на нас обществом, его позорным бездействием, тайнами в семье, в культуре, в религиях, в мизогинии повседневной реальности, вышла наружу. Мы потеряли целую жизнь любви в собственной семье.

Просто поговорив о случившемся вслух, мы смогли освободить пространство между нами, смогли увидеть друг друга. Я разглядела женщину, которую никогда по-настоящему не знала, блестящую женщину, которой никогда не выпадал шанс помечтать, представить себя в другом качестве, представить жизнь, которую она могла бы выбрать сама. У нее никогда не было выбора. Не было детства, родителей, нежности. Ее принцип звучал так: мирись с тем, что имеешь, и будь за это благодарна.

В ее время женщина или девушка не могла обрести покой, найти место, куда можно пойти поговорить и почувствовать себя в безопасности. Максимальную безопасность она ощутила, став служанкой, причем в детстве. Для нее это стало спасением. Даром. Я в свое время пыталась защитить сестру, а потом продолжила бороться за права тех, у кого не было права голоса, кого насиловали, не слышали, наказывали просто за то, кем они родились. Тем не менее у меня все еще не было места (я его так и не нашла), куда можно пойти и рассказать, кто я. О том, что я жертва инцеста.

Я записалась на двенадцатиэтапную программу для переживших инцест. Кстати, я горячо ее рекомендую, поскольку там я узнала, что подобное случается не только с неудачниками и теми, с кем «что-то не так, раз они притягивают всяких идиотов» (ранее я благополучно убедила себя в этом, поскольку моему одиночеству и внутреннему раздраю не было предела). Нет. Там я повстречала судей и адвокатов, и людей, наделенных огромной властью, которые принимали решения, не позволяя другим уйти от правосудия за аналогичные преступления, но ни к кому не могли обратиться – им было некому рассказать о своей боли, и, что еще хуже, никто не стал бы слушать.

Мы рассказывали, мы слушали. Друг, с которым я туда пошла, в конечном счете наложил на себя руки. Он не дошел до той отметки, той храброй отметки, когда человек чувствует, что может поделиться, – и делится. С ним мы не добрались, а вот с мамой и сестрой добрались.

Представьте, каково это – считать, что твоя дочь не может смотреть на тебя, и не знать почему. Это разбивает мне сердце.

Теперь я впервые в жизни понимаю, насколько сильно любит меня моя мать. Она научила меня всему, чтобы я могла «встать на ноги, черт побери!», и это был ее мне подарок – щедрый и полный любви. Эти навыки принадлежали только ей. Эти знания принадлежали только ей. Именно они помогли ей, спасли ее. Она точно знала, что именно это больше всего поможет мне, спасет меня. Она оказалась права. В этом мире женщинам не помогают. Их не любят. Их не исцеляют и не защищают. Мы должны понять, как «встать на ноги, черт побери!». Я говорю об этом с гордостью и одновременно с грустью. Только теперь я говорю об этом со всей любовью, которая живет во мне, а ее во мне много. Теперь я могу не только получать любовь от матери, но и любить ее в ответ.

Мне не нужно знать то, что знала она, какие воспоминания она похоронила в себе, чтобы выжить. Мне не надо прощать ее, или спасать, или помогать ей излечиться, или заставлять помочь мне. Я благодарна, что мы все преодолели. Я уважаю ее за это. Она уважает меня за это. Мы можем смотреть друг другу в глаза.