Шэрон Стоун – Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды (страница 22)

Слава богу, мне повезло однажды встретить Мика Джаггера[138] и поговорить с ним – он дал мне прекрасный совет на случай разъездов. Когда он приезжает в новый город, он покупает несколько рулонов алюминиевой фольги и клейкой ленты и заклеивает фольгой все окна в спальне отеля – только так ему удается нормально поспать. Я делала так, когда приходилось снимать фильм ночами. Мой номер напоминал склеп. Я приходила, падала на кровать прямо в одежде, а мой кот Боксер укладывался вокруг моей головы, вонзал в меня свои когти и теребил лапами, пока я не усну.

Боб Вагнер проявлял ко мне невероятную заботу. Мы работали практически бесконечно. В казино нам удавалось попасть, только если там не играли «киты»[139]. Как только появлялся кто-то из них, съемки сворачивали. Иногда смена длилась шесть часов, а иногда – целых двадцать три. Некоторые члены съемочной бригады попадали в аварии, потому что засыпали прямо за рулем автомобиля.

Но Боб – о Боб! Дважды я забывала выключить кран, и ванна переполнялась настолько, что образовавшийся водопад грозил затопить спальню. Боб говорил: «Дорогая, предоставь это мне, ни о чем не беспокойся, тебе еще сниматься, так что просто занимайся своими делами. У меня все под контролем». И у него правда все было под контролем. Посреди съемок у меня начались проблемы с яичниками, из-за чего пришлось на неделю лечь в больницу на внутриматочную хирургию. Я продолжала придерживаться ночного графика, поскольку снимали мы ночью. Ночами Марти постоянно разговаривал со мной по телефону прямо с работы, чтобы я бодрствовала, а спала днем. Боб заботился обо мне и продолжал работать в безумном графике.

Рой Лондон не увидел меня в «Казино» и не помог мне понять, что же делать, когда мечта оказывается в твоих руках, – не дожил.

Мы закончили фильм, и он отправился работать над проектом, который режиссировала Джоди Фостер. Я поехала с ним и все время съемок провела в пижаме. Просто надевала пальто поверх пижамы и шла обедать или куда-то там еще, пытаясь оправиться от роли Джинджер[140]. Все это время моя слава только росла, и это душило Боба. Он все делал для меня и для нас, но моя жизнь неслась вперед, будто ракета. Иногда он сокрушался, что я не работаю официанткой в закусочной. Вот только я уже успела побыть официанткой. А теперь стала звездой.

Мы расстались – не выдержали всего, что на нас навалилось. Меня подводило здоровье. Сказали, что, если я собираюсь завести ребенка, надо решаться сейчас или никогда. Боб не был к этому готов – он был на девять лет младше меня. Вся эта ситуация нас убивала. Двадцать лет мы пытались просто любить друг друга, находясь в разных вселенных, а иногда – в одной.

Я принимала не лучшие решения. Я пыталась двигаться дальше.

В конечном счете пришлось куда-то деть всю эту любовь – и мне, и ему. Пожалуй, мне повезло больше, чем ему. Со мной всегда так. Но могу сказать, что в тот день, когда меня номинировали на «Оскар» за роль в «Казино», сначала зазвонил один телефон, и я подумала: «А, значит не получилось». И тут зазвонили все домашние и офисные аппараты одновременно, и я подумала: «Очуметь! Получилось!!!!!!» – а последний звонок оповестил, что кто-то стоит у ворот, и я знала, что это Боб с шампанским. Вот на этот звонок я ответила.

Уроки танцев

Друзья детства Келли часто становились друзьями семьи на всю жизнь. Одиннадцатого сентября двое из них – Робин и Доун, которые были ей почти как сестры, – отдыхали с нами на острове Нантакет[141].

Десятого сентября мы целый день играли в гольф, а всю ночь провели в караоке-баре. Я не большой любитель караоке и пью тоже мало, так что, когда мы вернулись в старый дом, арендованный на время отпуска, спать я не пошла: решила посмотреть утренние новости, я замерла перед экраном и смотрела, как второй самолет врезался в башню.

Я тут же позвонила в гавань Бостона и арендовала грузовик, чтобы он заранее ждал нас, а потом начала прикидывать, как добраться до материковой части страны. За несколько минут я собирала мысли в кучу, поставила вариться кофе и пошла будить «девчонок» – Келли, Робин и Доун. В этот момент они снова стали для меня детьми.

Словно не было всех последних лет – я снова стала старшей сестрой, которой надо сохранять хладнокровие. И как же я была благодарна, что меня научили справляться со своими чувствами.

Мы погрузились на последний паром с Нантакета – движение перекрывали. Поездка выдалась нервной. Я села за руль, и мы поехали к моим родителям в Пенсильванию – я знала, что там мы будем в безопасности. Так оно и оказалось.

Я вернулась в Область залива[142] как раз вовремя. Еще до отпуска у меня было запланировано мероприятие: мне предстояло совершить первую подачу за «Окленд А»[143], открывая матч. Команда спросила, есть ли у меня любимое число, чтобы сделать мне свитер для игры. Пока я бежала к холму с цифрой II на спине, над головой кружили вертолеты, а по всему стадиону в стратегически спланированных точках сидели снайперы. И тут я поняла, как хотела толпа, чтобы я добросила мяч до пластины, – людям это было необходимо.

Можно было бы подойти чуть ближе и бросить оттуда. Я об этом подумывала – кто хочет потерпеть неудачу? Однако за несколько лет до этого Томми Ласорда, в ту пору менеджер «Доджерс»[144], выручил меня, когда мне надо было подавать мяч в телесериале, где я играла. Он свел меня с парнем из команды, который и научил меня. Он не отмахивался и не смеялся. И в тот день он будто снова оказался рядом. Я добросила мяч до пластины – пусть еле-еле, но добросила.

Очень скоро выдержка мне изменила. Я лежала на полу в комнате с работающим телевизором и чувствовала себя так, будто мне в голову выстрелили. В тот момент я гадала, сможет ли кто-то защитить меня, обеспечить мою безопасность?

Я лежала на полу в комнате с работающим телевизором и чувствовала себя так, будто мне в голову выстрелили.

Через несколько недель, после семичасовой операции на головном мозге, в ходе которой мою разорванную правую позвоночную артерию заменили скобами, пытаясь таким сложным способом спасти мне жизнь, я проснулась в реанимации с шансом выжить – единственным и идеальным. Услышав, что произошло, я попыталась вытащить из вены иглу, через которую поступал «Дилаудид», но тут мне сообщили, что отказываться от наркотиков надо будет постепенно, чтобы не было приступа. Что ж, отлично! Теперь я еще и зависима. Никто не говорил мне, насколько мала вероятность успеха. Об этом я узнала из журнала People.

Приходил медбрат – поставить новую капельницу. Он все мял и мял мою съежившуюся вену и говорил о сыгранных мною ролях. О том, как они его разочаровали. Его разочаровали не только роли, но и моя работа, и он требовал объяснений.

И он все мял мою вену. Я уж стала думать, что передо мной киллер. Я совсем замолчала и очень-очень незаметно, потихоньку потянулась к кнопке вызова врача. Наконец, кажется, целую вечность спустя, зашла медсестра. Я пыталась держаться молодцом. «Слушайте-ка, у нас тут, кажется, какие-то проблемы с моей веной – может, еще кто попробует ее расшевелить?» Я смотрела ей в глаза и пыталась призвать на помощь весь свой актерский талант, чтобы показать, в каком я отчаянии, и надеялась, что она прочтет мои мысли. Наверное, это сработало, потому что медсестра выгнала своего коллегу.

Меня взвинтила мысль о том, какая я паршивая актриса. Я позвонила консультанту и пригласила ее в больницу. Она села, положив сумочку на колени, собранная, как всегда, и в ее взгляде на меня прямо-таки читалось: «Да вам просто выздороветь надо, дамочка». Это потрясающий пример того, почему наркотикам надо говорить «нет».

Я бодрствовала всю ночь, а потом день спала. Мне постоянно снилось, что я учу какой-то код, цифровой код, и код этот был мне дарован пятью ангелами. Поспать мне удавалось только при солнечном свете. В темноте я видела тьму, фрагменты воздуха, чувствовала пустоту, прислушивалась к дыханию сына. Я не знала точно, суждено мне жить или умереть.

Я стала одной из тех счастливчиков, которые плюют на вероятности и выходят из кошмара неврологического отделения интенсивной терапии. Я прошла мимо соседней койки, где, не переставая, кричала восемнадцатилетняя девочка, пытаясь распрямить позвоночник, – родителей не было, присматривала за ней младшая сестра. Прошла мимо пустой кровати напротив сестринского поста – там царила тишина, а обитавшая прежде душа уже вознеслась к небесам; мимо включенных приборов, изнуренных медсестер, чьи добрые и благородные лица до сих пор помогают мне держаться.

Я шла – кривая и кособокая, немного приволакивая правую ногу. Левая половина лица у меня опустилась и исказилась, верхнюю часть левой ноги (начиная от колена) я даже не чувствовала. Я говорила, не зная, что заикаюсь, не осознавая, что стены вокруг на самом деле не были раскрашены в яркие цвета. Правое ухо лишилось возможности направленно воспринимать звук, и я ужасно похудела. Я была чудовищного второго размера[145] при росте пять футов и восемь с половиной дюймов[146]. Когда я вышла из больницы на улицу и в лицо мне ударил солнечный свет, я ощутила себя совсем маленькой, истончившейся до кости. Стоять было тяжело, но до чего приятно было стоять!