Шэрон Стоун – Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды (страница 24)

Я вытащилась из кровати, приняла ванну, пока Роан сидел рядом. Оделась. Я старалась. Позвонила своему другу Куинси Джонсу[150] в Лос-Анджелес. Я знала, что он пережил две аневризмы и не только оправился, но еще и остался лидером в своей профессии и большим филантропом. Он взял меня под свое любящее щедрое крыло. Пригласил нас на рождественский ужин.

Когда через несколько дней мы подъехали к его дому, он взглянул на меня и заявил:

– Ты не в порядке.

– Не в порядке, – согласилась я. – Я ничего не вижу. Мне страшно. Я не знаю, что делать.

– Тебе надо обратиться к лучшему врачу. Он о тебе позаботится, – ласково заверил меня Куинси.

Разумеется, врач – Харт Коэн – был в отъезде, в отпуске, но я поговорила с ним по телефону, и даже по телефону он с легкостью смог сказать, что меня мучают эпилептические припадки, а лечатся они одним из семи лекарств. Он назначил мне прием. Я позволила себе надеяться, но убедить меня ему не удалось.

Я не знала, смогу ли когда-нибудь вернуться к работе – буду ли в состоянии запоминать реплики, прилично выглядеть и казаться на фотографиях той самой Шэрон Стоун.

Тем не менее я сходила к нему на прием. Начала принимать лекарство. Оно помогло, хоть и подошло не идеально: я внезапно резко набрала вес, а полностью устранить симптомы не получилось. Разумеется, мое появление в Лос-Анджелесе привлекло внимание: приближалась церемония вручения «Оскара», и вот я глазом моргнуть не успела, как меня пригласили вручать статуэтку вместе с Джоном Траволтой[151]. К врачу я вернулась в слезах.

Он взглянул на меня и сказал со спокойной уверенностью в голосе: «Ты это сделаешь. Никаких проблем не возникнет – вот увидишь». Он перевел меня на новое лекарство и посоветовал специальную диету из продуктов с высоким содержанием белка. Я не отклонялась от его предписаний ни на йоту. У меня была цель. Всего через несколько дней я смогла нормально видеть. Вспышки прекратились, цветные пятна исчезли, мне удалось преодолеть проблемы с речью, а слух стал постепенно улучшаться. Через пару недель я отправилась на репетицию «Оскара». Я старалась вписаться. Старалась сосредоточиться на себе, как человек, проходящий терапию после утраты. Все были очень заняты собой, старались показаться как можно более великолепными, а я изо всех сил старалась стоять ровно. Это был интересный новый ракурс. Я ощутила огромное сострадание – такое, какое мне прежде было и не вообразить. Я увидела своих коллег как артистов – хрупких, облаченных в предписанные обществом маски, чтобы справиться с давлением колоссальных ожиданий. Я держалась спокойно, скромно и на расстоянии ото всех. Я нашла способ незаметно вписаться в эту хаотичную среду, чувствуя себя при этом мудрой, а не навязчивой и нервной, ведь я понимала, сколько во все это вложено сил. Я смогла увидеть, как все стараются, чтобы понравиться другим.

Разумеется, Джон Траволта, с которым мне повезло оказаться в паре, обладает выдающимся танцевальным талантом. От одного его вида человек загорается и хочет улыбаться и танцевать. Вспомните хоть его фотографии с принцессой Дианой – они же легендарны.

Я вскользь заметила, что хорошо бы станцевать на сцене. Разумеется, я не знала, смогу ли на самом деле танцевать, но мне хотелось подтолкнуть себя к чему-то большему – в конце концов, я теперь могла ходить. Сначала он ничего не ответил, и я решила, ладно. На следующий вечер мы прибыли на настоящую церемонию вручения премии «Оскар». Я сидела на сундуке, а Джон проходил мимо. Он попросил показать ему мое платье. Я скромно встала, и он покрутил меня немного.

«Хорошее платье для танцев, – произнес он со своим знаменитым очарованием в голосе. – Давай так и сделаем. Выйдем с противоположных сторон сцены, а в центре станцуем».

Сердце у меня понеслось вскачь. Всего две недели назад я и ходить-то толком не могла. А теперь мне предстоит танцевать. Но я могла. Я могла танцевать. Я посмотрела ему в глаза. Сказала «да». Он ушел, а я вознесла молитву Вселенной: «Позволь мне сделать это ради меня самой. Позволь мне сделать это ради всех, кто должен знать, что тоже может».

Я была так рада и так благодарна, ведь я уже так далеко зашла. Вера есть вопрос. Вера есть ответ. Верьте. Это стало моей мантрой. Я скользила по сцене и смотрела в лица своих талантливых, потрясающих коллег по Академии. Они улыбались, смеялись и ловили момент. У всех поднялось настроение. Им не надо было знать почему.

Ответ на все молитвы

Едва ли что-то может причинить организму больше боли и больше отравить его, чем попавшая куда не следует кровь. По крайней мере, так мне говорили, когда я снова и снова спрашивала, почему, черт возьми, у меня ощущение, что жизнь напоминает разодранный в клочья грязный платочек Kleenex. Моему телу понадобилось два года, чтобы поглотить всю ту кровь, которая его затопила.

Я думала, надо бы начать заниматься спортом, но при этом было страшно, что, даже если я просто ускорю шаг, сердце начнет биться слишком быстро и у меня случится очередной приступ (наверняка перед домом тех соседей, которые никогда не махали в ответ на мое приветствие), и я умру прямо на тротуаре. Я думала, надо бы приступить к работе. Вот только зрение все еще не восстановилось до конца, так что я не могла свободно читать. Оказалось, что, несмотря на лазерную коррекцию по технологии ЛАСИК[152], перенесенную мной всего за несколько месяцев до кровоизлияния (кстати, после нее я смогла видеть как орел, или коршун, или какую там птицу обычно приводят в пример), после всего случившегося со зрением у меня снова произошло что-то странное: все казалось более вытянутым, чем есть на самом деле, смазывалось, то тут, то там возникали темные пятна, исказилось восприятие цвета. Я пошла к Говарду Крауссу, офтальмологу-неврологу. К этому моменту я побывала у стольких врачей, что чувствовала себя экспертом в области медицины. Я узнала, что очки не помогут. У меня была травма мозга. Какой был бы анекдот: высокая блондинка с большими сиськами и длинными ногами получила травму мозга. Вот умора. По словам доктора Краусса, потребуется два года. Два года, а там посмотрим. Вероятно, зрение прояснится. Оно и правда прояснилось. К этому моменту я стала женщиной средних лет и носила очки для чтения. Вот вам и концовка анекдота. А может, конец всему – как посмотреть.

Так что я завела нового агента, который сообщил мне, что я выбыла из списков признанных актеров всех киностудий. У меня слишком долго не было успешных фильмов. Мне нужно было сняться в блокбастере. Мне нужен был очень кассовый фильм, чтобы вернуться в дело. Вот только никто не хотел меня нанимать, потому что я давно выбыла из индустрии. Уловка-22[153]. Очередной тупик.

Плюсом во всей этой истории было то, что самый первый врач – тот, которого я уволила и который раньше времени побежал с моей историей в журнал People, рассказал, что у меня была всего-навсего небольшая аневризма – вышло немного крови, и все запеклось. Так что никто не переживал, что мое здоровье может поставить под угрозу съемки. По крайней мере, меня никто не воспринимал как чумную – хоть с этим не пришлось иметь дело. Мы – голливудский бомонд. Все эти печальные обложки People совершенно не помогают нам с работой, если только там не написано, что мы снова одиноки. Как мы уже выяснили, нанимают «трахабельных».

Вес я так и не набрала. Я превратилась в такую угловатую, тощую версию себя.

Я не скучаю по себе прежней. Я воспринимаю ее как человека, которого когда-то очень близко знала, но это больше не я. Я помню свое детство, помню большую часть жизни, как помнят люди в возрасте за шестьдесят. И могу объективно оценить все, что со мной произошло.

Как мне кажется, это случается с большинством людей, которым довелось пережить какой-то роковой момент. Мне легко говорить об этом с солдатами. Однажды я разговорилась с Ароном Рэлстоном, парнем, которому пришлось отрезать себе руку, чтобы выбраться из-под каменной глыбы в отдаленном уголке Юты. Каждый раз, встретив человека, побывавшего на грани между жизнью и смертью, я понимаю, что у нас есть этакое общее кодовое слово. У всех нас есть провал в жизненном багаже. И есть потребность чему-то служить.

Уже много лет меня спрашивают, что сподвигло меня работать с ВИЧ/СПИДом. Я по-разному отвечала на этот вопрос и даже неоднократно частично упоминала причины, побудившие меня принять это решение, но никогда не рассказывала всей правды, не говорила, с чего все началось на самом деле, что так затронуло мое сердце и захватило разум.

Да, это правда: в 1986 году я вернулась из Африки со своим первым мужем Майклом Гринбергом[154], мы переехали в Мандевилл-Каньон[155], где нашей соседкой оказалась Элизабет Глейзер[156]. Пока она боролась за свою жизнь после заражения СПИДом в результате переливания крови, мы помогали ей начать работать с местной педиатрической ярмаркой по борьбе со СПИДом – она находилась прямо на нашей улице, и я до сих пор работаю там со своим педиатром доктором Питером Вальдштейном и его чудесной женой Лори. Да, это правда: мой любимый Рой Лондон в конечном счете умер от ВИЧ/СПИДа, и да, это правда, что многие мои друзья, коллеги и знакомые из модельного бизнеса, а также из мира искусства и кино умерли от этой ужасной болезни. Но изначально дело было не в этом.