Шэрон Стоун – Автобиография Шэрон Стоун. Красота жизни, прожитой дважды (страница 26)
Я никогда никому не рассказывала, что я там увидела. Не могла. Это было настолько жестоко, настолько ужасно, настолько за пределами человеческого понимания.
Через много лет, когда представитель Фонда исследований СПИДа amfAR подошел ко мне с просьбой заменить Элизабет Тейлор в Каннах, я думала, что грохнусь в обморок. Я столько насмотрелась в Африке, наблюдала, как даже в Соединенных Штатах дорогие мне люди умирают от этой жуткой болезни, и думала, что совершенно беспомощна. Что я никогда ничего не смогу сделать.
Вот только никогда не говори никогда.
В тот год, когда я сняла «Быстрый и мертвый», я решила остаться на День благодарения в Тусоне[164] и поработать на кухне для Армии спасения[165]. Там никого не волновало, кто я, лишь бы раздавала горячую еду и была добра. Я с большим удовольствием утаскивала лишнее молоко для мамочек и засовывала его в одеяла их детишкам. С большим удовольствием обслуживала столы – я неплохо это освоила, пока училась в колледже и еще раньше, в Мидвилле. Я быстро работала, была доброжелательна и знала, как унести шесть тарелок за раз.
Когда раздача еды закончилась, я зашла в ясли при центре для детей с ВИЧ/СПИДом – это было абсолютно изолированное пространство. Там находились пара медсестер – они и близко не могли оказать нужную помощь. Несколько младенцев плакали, а один просто кричал, как кричат во время припадка. Никто не захочет слышать такое. Это нечто среднее между кошачьими воплями и детским визгом, и он не замолкал.
Оказавшись на дне, я была так благодарна, что люди приходили навестить меня в больнице, что люди молились за меня.
Я спросила, можно ли взять этого ребенка на руки. Медсестра сказала: «Пробуйте. Делайте все что угодно». Я взяла этого маленького мальчика, наверное, шести или восьми месяцев от роду – возраст малышей со СПИДом трудно определить, как и возраст любого ребенка с ВИЧ/СПИДом. Я пыталась качать его, обнимать его, петь ему и, пока я ходила с ним по комнате, наткнулась на другого ребенка примерно того же возраста. Это была девочка, но она не издавала ни звука. Просто пялилась в пространство, и взгляд у нее был совершенно мертвый. Она сдалась, уже сдалась. Держа мальчика, я пыталась погладить ее по пушку на макушке, но она не реагировала.
Я спросила медсестру: «А можно положить их вместе?»
«Как я уже сказала, пробуйте все что угодно».
Я так и сделала: положила крикуна в кроватку к этому крошечному, вихрастому, инертному утенку. Малыш мгновенно перестал кричать. А девочка посмотрела на него – удивленно и таким осознанным взглядом! Подошли медсестры. Мы столпились у кроватки со слезами на глазах. Эти два малыша явно разглядели что-то друг в друге. Их крошечные ладошки соприкасались, они смотрели друг на друга крошечными глазами, такие потерянные. Между ними родилась связь. Они оба пробудились от кошмара.
Этот момент изменил меня.
Оказавшись на дне, я была так благодарна, что люди приходили навестить меня в больнице, что люди молились за меня. Я знаю, что в некоторых ресторанах, где я часто бывала, официанты собирались в кружок и молились за меня. Я знаю, что за меня молились несколько монахинь из Тибета. Люди, которых я едва знала, и те, кого не знала вообще, – все они молились, чтобы я выжила. Я точно знаю, что благодаря всем этим людям осталась жива. Меня переполняет благодарность. Именно она и именно они подтолкнули меня посвятить свою жизнь служению другим.
Клетки
В старшей школе у меня была лучшая учительница рисования на свете. Звали ее миссис Клуз. Летом она куда-нибудь ездила и записывала звуки тех мест, где побывала. Возвращаясь, она включала записи и заставляла нас нарисовать их. Да! Нарисовать звуки. До чего увлекательно было представлять себе другие места, опираясь на звук. Помню, однажды она привезла записи звуков нью-йоркского метро, и я попалась, как рыбка на крючок. Что это такое? Что там скрипит и грохочет? О чем говорят все эти люди? Куда они едут? Что постоянно происходит, и происходит, и происходит? Если бы я только знала, что всего через полтора года стану моделью и буду жить среди этих звуков.
Как-то она дала задание – сделать так, чтобы стиль рисования повторно отражал то, что нарисовано на картине. Я нарисовала слово «уникальный»
Чтобы признать саму себя, нужна определенная дисциплина.
Иногда я гадаю, не потому ли у меня случился инсульт – уж слишком далеко я отклонилась от своего естественного пути, слишком далеко ушла от истинного курса своей жизни. Я задумываюсь о том, кричит ли в гневе наш организм, когда мы обманываем себя, когда пытаемся вписаться, даже если оказываемся не на своем месте. Что, если именно так я и поступила, вместо того чтобы просто быть собой. Вместо того чтобы быть художницей Шэрон, мамой Шэрон, подругой, сестрой, возлюбленной, дочерью, соседкой, членом общества. Все эти роли для меня естественны и правильны.
За свою жизнь я поняла, что, когда дело касается насилия, многие не до конца понимают, что именно насильник кажется сильным, убедительным человеком, у которого все под контролем. Жертвы могут казаться измочаленными и безумными, как будто они пьяны или лгут, могут казаться очень хрупкими – такими, что им невозможно поверить, на них невозможно положиться. Их отчаяние кажется неправильным, ненадежным. Насильник же будто спокоен и уверен. У него все под контролем. Это и есть человек, который своими угрозами довел другого человека до состояния подчинения. Конечно, у него все под контролем.
Люди упускают из виду, что в конечном-то счете именно насильник слаб. Это сломленный и очень неуравновешенный человек с психическими проблемами. Более того, неподготовленная к столкновению с ним жертва не знает, действительно ли насильник выполнит угрозу и убьет ее или же это очередное обещание. Если же это насилие в отношении другого человека, а не самой жертвы, страх становится еще сильнее, проникает еще глубже.
Люди упускают из виду, что в конечном-то счете именно насильник слаб. Это сломленный и очень неуравновешенный человек с психическими проблемами.
Даже если насильник ходит, «распушив хвост, как павлин», нужно помнить, что жертва – это тот, кто чувствует себя не в своей тарелке. Даже если насильник лжет и его поймали на лжи, она кажется попросту легко объяснимой ошибкой, поскольку жертва слишком погрязла в отчаянии или слишком замкнута, чтобы заговорить.
Если вы уже становились жертвой, вероятность повторения еще выше, поскольку у насильников будто нюх на такие вещи. Так и будет продолжаться, если вы не признаетесь во всем, не обратитесь за помощью, не расскажете свою версию правды тому, кто вас выслушает, пока не пойдете на терапию, чтобы справиться с ПТСР[166], и не зафиксируете это документально. Важно, чтобы кто-то из специалистов знал о вашей ситуации. Это может защитить и защитит вас и ваших близких. Кроме того, очень важно вести журнал. Записывайте все, что происходит или произошло с вами, и храните записи на компьютере с паролем. Указывайте даты проявлений насилия или ведите календарь, храните его там, куда человек не сможет получить доступ. Это легальный документ. Он станет вашим «лучшим другом» в будущем, вашим защитником, когда понадобится. Он может спасти вам жизнь.
Если иначе никак, извлеките этот урок из моих жизни и опыта.
При подготовке к роли в фильме «Последний танец»[167] я отправилась в женскую тюрьму особо строгого режима в штате Теннесси, где мне предстояло провести день за решеткой. Я никогда прежде не была в женской тюрьме, никогда не разговаривала с заключенными строгого режима. Мне предстояло сыграть женщину, которая в восемнадцать лет совершила убийство, во взрослом возрасте попала под суд и всю свою жизнь проводит в тюрьме. Я связалась с руководством тюрьмы и некоторое время переписывалась с заключенной, с которой мне предстояло встретиться после того, как я день проведу за решеткой.
Это означало, что я прибыла на место и меня полностью обыскали, проверили все отверстия – нос, уши, вагину, анус. У меня отняли все, включая чувство собственного достоинства, после чего заковали в кандалы и в наручники и повели к камере в ряду камер смертников. Начальник тюрьмы заверил меня, что никому не известно, кто я, но, пока я шла через всю тюрьму, эта долгая дорога показалась бесконечной, потому что заключенные со всех сторон молотили по прутьям камер и кричали: «Пошла на***, Шэрон Стоун, пошла на***, твою мать, сранаяшэронстоунсукапошланахрен» – и все в таком духе. Вариантов было множество. Железные кандалы стали оставлять первые синяки у меня на лодыжках.
В небольшом модуле для смертников было девять камер. Попав туда, я быстро кое-что уяснила. Например, отверстие в двери, куда просовываешь руки, чтобы с тебя сняли наручники, – это еще и способ общения с другими заключенными. Соответственно, фраза «захлопнись» мгновенно приобретает другое значение. Когда идешь в душ, сначала протягиваешь руки, чтобы на тебя надели наручники, а как только оказываешься в душе, снова протягиваешь, чтобы их сняли, – без наручников и кандалов никто никогда не разгуливает. Другие женщины совершенно не рады новой компании. Многочисленные «пошла на***» продолжились, пока я садилась на металлический унитаз без крышки, пока лежала на металлической кровати, слишком низкой, чтобы можно было нормально сесть на нее, не ударившись головой о пустую верхнюю койку, пока смотрела на окно под потолком – слишком грязное, а потому совершенно не пропускающее солнечный свет. Камера была слишком маленькой, чтобы пройти по ней круг или хотя бы по прямой, будем честны. Там было холодно, слишком холодно, а грубое одеяло и тонкий матрас не спасали. Впрочем, это была камера смертника, а не номер в отеле Four Seasons[168].