Шермин Яшар – Магазинчик моего дедушки (страница 17)
– Да она же учит меня Корану без омовения! Какая же она ходжа? Как же мне учиться, как?
Я плакала. Моя учительница не следовала правилам. Бабуля тоже злилась:
– Эта тебе не понравилась, тот не понравился. Так и останешься неучем, внучка.
Я злилась в ответ, снимая с себя закрытую одежду так, словно пыталась ее порвать:
– Да я лучше вообще не выучусь, чем буду так учиться!
И убегала к другой бабуле. Я знала, что первая бабуля будет скучать по мне, если не увидит два дня, а потом сама откажется от идеи отправлять меня на эти уроки. И каждый раз именно так и выходило. Как не выдерживает материнское сердце, не выдерживало и сердце моей бабули. В конце концов они нашли другого ходжу.
– Так нельзя, – сказал мой дедуля из кофейни. – Если она все время будет ныть, пусть не ходит. Вечером поговорю, пусть ходит к Кара Мехмету.
Я знала этого человека. Он был очень серьезным ходжой, всегда сидел перед мечетью, осматривал всех, кто мимо проходил. Его дом был на противоположной стороне озера. Я подумала, что после его уроков буду ходить к озеру.
– Хорошо, – сказала я. – Пойду к нему.
И пошла. И собиралась ходить. Я была настроена серьезно. Не собиралась бросать на этот раз. Но я не могла произнести арабский гортанный звук «айн». У меня никак это не получалось. Ходжа же на букве «айн» зациклился и говорил, что не пойдет дальше, пока у меня не получится правильно произнести эту «айн». Дома я спорила:
– Мы разве по-турецки не можем читать, если «р» не выговариваем? Что за ерунда!
И я была права! Но ходжой был он, и, конечно, все должно было быть так, как говорит он. В конце концов из-за этой «айн» я бросила заниматься и с ним.
Потом мне сказали, что последний выход –
– Что? Чешмеджи-деде? Да он же совсем старый! Чему он меня научит?!
Но мои дедули и бабули были непреклонны. Сказали идти к нему, чтобы он наконец научил меня Корану.
– И не возвращайся, пока не выучишь Коран. Больше ходжей нет! – добавили они.
Я пошла. У Чешмеджи-деде белоснежная борода и голубые, словно бусинки, глаза. Он о-очень старый. Такой дедушка может прийти к человеку, наверное, только во сне. А еще он очень милый с этой его белой бородой. Я хожу к нему каждое утро, мы читаем по две буквы.
– Давай-ка я тебе кое-что расскажу. Когда я был маленький… – начинает рассказывать дедушка-ходжа. Он настолько старый, что помнит только свое детство. Но рассказывает он об этом очень увлекательно. Я и так обожаю слушать всякие истории, а его истории… это ж прямо как сказки! Пока Чешмеджи-деде рассказывает, я смотрю на него, а сама витаю в других краях. Он рассказывает, рассказывает… а потом вдруг засыпает.
Чешмеджи-деде живет один. Кроме того, он очень стар. Пока он спит, я прибираюсь у него дома. Потом, перед тем как уйти, беру из вазочки на столе конфету, гуляю по деревне, а затем иду в магазинчик. Чешмеджи-деде и я счастливы. Наконец я нашла самый подходящий для меня образ жизни!
Но, конечно же, моя такая замечательная комфортная жизнь не продлилась долго. Однажды вечером мамины родители пошли в гости к папиным родителям. Мы, конечно же, тоже пошли. Я такие походы не люблю: когда все вместе и
И тут мой дедуля-бакалейщик говорит: «Внученька, прочти-ка нам
Я посмотрела на дедулю так, как смотрит на учителя ученик, которому достался на экзамене
– Давай же, доченька, не стесняйся. Давай, – подбадривает меня мама.
– Ты что, не знаешь? – спрашивает одна моя бабуля.
– Да разве может она не знать? Чешмеджи-деде, конечно же, обучил ее этой молитве, – отвечает другая моя бабуля.
– Или, может, ты к нему не ходишь? – выражает подозрение моя тетя.
Ну что же это такое! Я посмотрела на другую свою тетю. И уже собиралась расплакаться. Тетю я взглядом умоляла помочь и спасти меня. Она меня поняла!
– Знает, конечно. Но, может, хочет сейчас другую молитву прочитать, – сказала она.
«Тетя, дорогая, какая же ты молодец!» – подумала про себя я и, прочистив хорошенько горло, начала читать молитву:
Когда я закончила, воцарилась гробовая тишина. На дворе стоял сентябрь, совсем скоро должны были открыться школы[13]. Все лето я провела в поисках подходящего ходжи. Лето закончилось. Мой дедуля из кофейни не мог больше терпеть мои выкрутасы и сказал:
– Ладно, в этом году уже все, но на следующий год опять в мечеть на курсы запишем.
Тетя принесла десерт, и вопрос был закрыт.
Но мне кажется, моя молитва была отличная. В тот же вечер я ее записала в свою тетрадь.
Немтурки
Летом иногда приезжали машины, в которых долго, о-очень до-олго жали на клаксон. Они начинали это делать еще на подъезде к деревне и давили на клаксон до тех пор, пока не подъезжали к дверям своих домов. «Дыт-дыт-дыт-ды-ы-ыт, дыт-ды-ы-ыт!» И все люди с любопытством выглядывали из окон и выходили на улицу. Ну и я вылетала из бакалеи тоже.
Это люди, живущие в Германии, возвращались на родину. Они приезжают, чтобы провести лето здесь, и от радости долго-долго нажимают на клаксон.
Среди всех тех, кто живет в Германии, больше всех я любила дядю Ибрагима. Он был близким другом моего дедули-бакалейщика. Дедуля и так появлялся в магазинчике не очень-то часто, а с приездом Ибрагима вообще дела забрасывал. По вечерам они выходили вместе на прогулку. Ох, жизнь у дедули, конечно, удалась!
Но вслух я ничего не говорила, потому что любила дядю Ибрагима. Он привозил мне из Германии шоколадки. В них было полным-полно фундука. В наших же шоколадках даже фундука не было. Я все знаю: я ведь уже говорила, что у меня есть дурацкая привычка читать надписи на всех упаковках. Натуральный желатин, лецитин, жир, вода из-под сыра. Просто передать не могу, каким же противным мне казался этот натуральный желатин вместе с водой из-под сыра. Если я вдруг вспоминала об этом, когда ела шоколадку, то доедала потом с жутким отвращением. Но все-таки доедала. Наверное, я все-таки правда была всеядной.
И вот как-то раз дедуля и дядя Ибрагим вышли на очередную прогулку. А я взяла свою немецкую шоколадку с кучей фундука внутри и встала около входа в бакалею. Там были и другие дети. С ними я тоже поделилась своей шоколадкой. Каждому дала по кусочку. Но детям всегда мало одного кусочка. Я точно знала, что они зайдут внутрь и купят себе по новой. В это время мимо магазина пробегал один мальчик, который приехал из Германии. Увидев нас, он остановился.
– Я буду праздновать свой день рождения. Вы придете? – пригласил нас он, растягивая турецкие слова.
Конечно, мы все согласились. Еще никогда в жизни ни один из нас не ходил на празднование чьего-то дня рождения. В деревне такого почти не бывало, то есть вообще не было. Мы ответили, растягивая слова, как он:
– Приде-е-е-ем!
После того как эти дети из Германии возвращались после каникул к себе, мы еще долгое время их изображали. Да, наверное, мы были плохими.
На следующий день мы пошли к нему на день рождения. Его родители купили торт. Торт! Это было просто невероятное блюдо…
Торт, про который все знали и ели, выглядел обычно так: много печенья, на которое сверху выливался шоколадный пудинг. Мамы, которые придавали большое значение визуальному изображению, делали обычно несколько таких слоев, а сверху посыпали такой торт всякими бусинками, которыми украшают настоящие торты. Такой торт был хрустящим на вкус. Это было здорово! А те, кто не знал, что такое «визуальное изображение», обычно перед тем, как залить пудингом, ломали печенье и затем убирали это все в холодильник. Называли они свое произведение торт «Мозаика».
Но этот торт был совершенно другим… На нем горели свечи! Мы так на него и уставились. Они даже газировки к нему купили. И желтая газировка была. Безграничные возможности прямо!
В тот день мы ели, пили и опять ели как сумасшедшие. Я и без того до отвала наелась всякой ерунды в бакалее. А теперь еще и на дне рождения. Я и правда была все– и многоядной. А еще нам подарили кучу немецких шоколадок. Их мы тоже съели.
Когда возвращались домой, кто-то из детей сказал: «Вот бы у нас тоже были такие дни рождения…» Все мы немного расстроились. Тогда я собрала ребят перед бакалеей. Записала все их дни рождения на листке бумаги. В голове у меня была просто
Для этого дела мне нужна была поддержка. И я ее получила – причем в достаточном количестве – от своей тети. Пошла и все ей рассказала: