Шеннон Майер – Знак судьбы (страница 27)
Поразительно, но мои попытки унять смятение не удались.
– Ненавижу это, – буркнула я себе под нос.
Пока я проходила вдоль сарая, несколько лошадей уставились на меня, но я продолжала двигаться.
Хавок была в дальнем конце, как обычно. В основном для того, чтобы кто-то, кто незнаком с этой лошадью, не подумал, что она стóит потерянной конечности, когда попытается погладить ее.
Я тихо свистнула, и она высунула голову из своего стойла. Сперва ее уши были настороженно вздернуты, но как только она увидела меня, они приветливо качнулись вперед, и она тихонько заржала.
– Привет, моя красавица, – пробормотала я и, подойдя к ней, провела рукой по голове, нежно почесав ее.
Пошарив по сараю, я нашла коробку с щетками и зашла в ее стойло, плотно закрыв за собой дверь. Хавок уткнулась носом в мои руки, ища лакомства, которые я обычно приносила.
– Да, да, ты права. У меня кое-что есть. – Я вытащила яблоко из кармана, и она тут же откусила половину. Сок потек у нее изо рта на мои пальцы. Я положила оставшуюся половинку на землю и взяла щетку.
Я думала, что, может, придя сюда, найду спасение от мыслей, но методичные, знакомые движения щетки лишь заставляли мысли блуждать в голове пуще прежнего.
Все эти «что, если» безостановочно крутились в мозгу.
– Что, если все мы переживем эту войну, Хавок? Что тогда? – Я провела щеткой по спутанной гриве, осторожно распутывая колтуны. – Мне просто остаться здесь и ждать смерти? Или лучше уйти, попытаться устроить… жизнь… без него? – слова застревали комом в горле.
В сердце зарождалась ужасающая правда.
Для меня не будет никого другого. Если покину Территории Альфа и оставлю Доминика позади, я не влюблюсь больше ни в кого. Сама мысль о том, что другой мужчина будет прикасаться ко мне, целовать меня, была отвратительна до такой степени, что я прекратила чесать Хавок и прислонилась к стене.
Тошнота накатила с такой силой, что мне пришлось опустить голову и делать медленные вдохи, дабы успокоить свое буйное воображение.
– Это время еще не пришло. Черт, да мне может повезти, и я умру на поле боя, верно? Может, во время какого-нибудь героического поступка, после которого обо мне будут слагать легенды? – Я оттолкнулась от стены и вернулась к неторопливым движениям. Ведь не похоже, что тренировки могли сейчас изменить что-то. Мы так близки к битве…
Хавок обхватила меня головой за талию и притянула к своей груди, тихо заржав. Я обняла ее за шею и зарылась лицом в мягкую шерсть, когда непрошеные слезы наконец пролились. Я не хотела, чтобы кто-то увидел этот надлом во мне, потому что, несмотря на мою физическую хрупкость, все смотрели на меня как на того, кто мог совершить поворотный момент в битве.
Как на целительницу.
Центр силы.
Ту, что, как все верили, сможет восстановить Завесу.
Тяжесть того, что от меня требовали – не просто хотели, а именно
Мое тело сотрясали тихие рыдания, лицо застилали слезы.
Я не могла подвести свою семью, только не снова. Слезы хлынули еще сильнее, когда эта правда обрушилась на меня. Я подвела Джордана, и любила Би, Доминика, Уилла, Лохлина и Эванджелину так, словно они и вправду стали мне родными.
Прикусив нижнюю губу, я сдерживала рыдания, но справиться с потоком слез мне было не под силу. Мне просто нужно выбросить это из головы, – вот о чем я продолжала думать. Я должна была отпустить боль, но, когда я опустилась на колени, боль лишь усилилась до уровня горя, который я просто не могла постичь.
Мой мир словно разлетался на осколки. Все и вся, что я любила, словно разбивалось у меня на глазах, и я ничего не могла с этим поделать.
Я могла лишь продолжать дышать, терзаясь болью и мыслями.
Хавок тихо заржала, и я вцепилась в ее гриву, отчаянно пытаясь успокоиться, потому что начинала понимать, что чувствовала не
Ужас и печаль, бушующие во мне, принадлежали кому-то другому.
Я закрыла глаза и заглянула в себя, следуя за связью с болью. Она тянулась, мчась от меня на высокой скорости. Перед мысленным взором промелькнула местность: деревья, река, Башня Крепости, а после я оказалась
Охотника. Той самки.
Боль была мучительной, но она не имела ничего общего с физической, эта боль принадлежала сердцу и душе, которые находились в агонии.
Эдмунд стоял перед ней, манжета, с помощью которой он управлял главным Охотником, была отчетливо видна, когда он держал над головой массивное яйцо. Оно было изумрудно-зеленым, с золотыми вкраплениями, поблескивающими на свету.
– Вы не подчинились… большинство из вас, – в ярости выплюнул он. – Неужели вы не понимаете? ВЫ ПРИНАДЛЕЖИТЕ МНЕ!
Я в ужасе наблюдала, как Эдмунд швыряет прекрасное драгоценное яйцо в выступающий камень.
– Нет!
Крик, вырвавшийся из моего горла, соответствовал реву самки Охотника. Это было
Девочка.
Судя по отметинам на крыльях, детеныш был девочкой. Мысли ее матери были моими, и я знала это, хотя не должна была.
Может, с ней все будет в порядке. Она станет первой за столько лет, принесет Охотникам новую жизнь… надежду на будущее.
Эдмунд в мгновение ока переместился, слишком быстро, чтобы мать детеныша смогла остановить его. Прежде чем она успела пошевелиться, его меч опустился, и на выживание детеныша больше не осталось надежд.
– Похоже, нет, – прорычал он.
Кончик его клинка пронзил тело детеныша, пригвоздив его к земле. Он слабо дернулся и затих.
Удар обрушился на меня с почти физической силой, электрическое ощущение пригвоздило меня к месту, и тело застыло от того, чего быть не могло.
А затем последовала боль, такая, словно кто-то разрезал мне грудь и вырвал сердце, но я каким-то образом осталась жива.
Я была жива, но не хотела больше жить.
Ощущение того, что я нахожусь в загоне с Хавок и в лесу, наблюдая, как умирает мой ребенок, заставляло меня метаться из стороны в сторону, и я изо всех сил пыталась дышать сквозь агонию и замешательство. Однако растущая ярость прожгла дыру в горе, принося небывалую ясность ума.
Ярость была настолько горячей, что могла бы посоперничать с солнцем, если позволить ей вырваться на свободу.
Самка бросилась вперед, не думая о собственном благополучии, и я зарычала, прижимаясь к телу Хавок, словно могла помочь кинувшейся к Эдмунду Охотнице. Словно сама могла задушить его голыми руками.
– УБЕЙ ЕГО!
Самка сделала выпад, зная, что умрет, но положит всему конец. И, может, второе ее яйцо будет спасено и останется под охраной ее сестры. Оно того стоило. Война закончится, не успев начаться. Охотники освободятся от монстра.
Когда ее челюсти метнулись к подонку, убившему ее ребенка, она увидела, как он ухмыльнулся, увидела, как он поднял руку с манжетой к ней.
Джикс, самец-Охотник, врезался в нее и отправил ее в полет. Она проломила дюжину деревьев, щепки пронзили ее крылья в нескольких местах. Однако эта боль была ничем, от слова совсем.
Она приземлилась и развернулась, чтобы пробиться обратно к монстру. Она разорвет его пополам. Уничтожит.
Джикс прижал самку к земле, его челюсти сомкнулись на ее шее, выдавливая из тела жизнь. Его мысли ломились в ее голову, а потому и в мою.
– Я скорее умру, чем подчинюсь тебе! – прокричала я для нее, и сила связи с самкой-Охотником немного оттолкнула его.
Отделив свои эмоции от ее, я поняла, что это должно прекратиться. Как бы сильно я ни хотела смерти Эдмунда – а, боги, я хотела, – эти двое были слишком сильны для нее. Охотница погибнет, сражаясь, но она еще была нам нужна.
Я сглотнула, тяжело дыша, пока самка боролась с большим самцом.
Мы одолеем их, но не здесь. Не сейчас. Ты должна успокоиться. Я обещаю, мы убьем их обоих.
Самка-Охотник обратила свой разум ко мне, и я впустила ее, позволила увидеть, что ее боль не прошла мимо меня. Что я чувствовала ее как свою собственную, словно это моего ребенка убил Эдмунд.
– Мы убьем его или умрем, пытаясь, – сказала я.
Ее мысли соприкоснулись с моими. Видела ли она, что я говорю ей правду? Она отстранилась, и последним, что я увидела, было то, как она склоняет голову перед самцом.