Шарлотта Бронте – Виллет (страница 3)

Мистер Хоум, несомненно, обладал большой выдержкой, однако в глубине души он вряд ли был чужд переживаний.

– Полли, – обратился он к дочери, – ступай в переднюю. Там на стуле лежит папино пальто. Поищи в кармане носовой платок и принеси его мне.

Она сделала, как он сказал: поспешно вышла из комнаты и скоро вернулась. К тому моменту ее отец успел завязать беседу с миссис Бреттон, и девочка ждала, стоя с платком в руке у его кресла. Я залюбовалась ее маленькой тонкой фигуркой. Увидев, что он не прерывает разговора и, очевидно, не знает, что она снова здесь, девочка взяла его ладонь, разжала послушные пальцы и, положив платок, сомкнула их обратно, один за другим. Складывалось впечатление, что мистер Хоум не замечал присутствия дочери, но вскоре он посадил ее к себе на колени, она прильнула к нему, и, пускай за последующий час они не обмолвились ни словом, оба, полагаю, были друг другом довольны.

За чаем малютке опять удалось всецело завладеть моим вниманием. Сначала она дала указание Уоррену, который расставлял стулья:

– Поставьте папин вот здесь, а мой рядом, между ним и миссис Бреттон. Чай папе буду подавать я. – Она уселась и жестом привлекла внимание отца: – Папа, сиди со мной, как будто мы дома.

Снова и снова она брала его чашку, размешивала сахар и наливала сливки, приговаривая:

– Дома этим всегда я занималась, папа. Никто не сделает лучше, даже ты сам.

Всю трапезу она не отступала от своих обязанностей, хотя выглядела довольно комично. Щипцы для сахара она могла держать только обеими руками, да и чтобы управиться с серебряным кувшинчиком для сливок, тарелками с закусками, чашкой и блюдцем, ей потребовалось немало усилий и сноровки, но девочка не прекращала принимать и подавать и сумела выдержать испытание, ничего не разбив. Откровенно говоря, я посчитала ее излишне суетливой, но отец, слепой, как и все родители, с удовольствием позволил ей прислуживать и даже находил успокоение в ее стараниях.

– Она – моя отрада! – не мог он не заявить миссис Бреттон.

У крестной была собственная «отрада», куда более крупная и в данный момент отсутствующая, поэтому миссис Бреттон отнеслась к его слабости с пониманием.

Ее «отрада» явилась уже вечером. Я знала, что именно в тот день сын миссис Бреттон должен был вернуться и что все это время она его ждала. После чая, когда мы уселись у камина, к нам присоединился Грэм, вернее сказать, вторгся, поскольку его приезд, конечно же, навел немало суеты; затем приказали подать закуски, потому что тот был голоден. Мистер Грэм приветствовал мистера Хоума как старого знакомого, а на его дочь внимание обратил не сразу.

Покончив с обедом и ответив на многочисленные вопросы матери, он повернулся к очагу. Напротив него сидел мистер Хоум, а рядом с ним – дитя. Когда я пишу «дитя», я прибегаю к неподходящему и неясному определению, вызывающему в уме какую угодно картину, только не чопорную фигурку в кукольного размера траурном платье и белой шемизетке, которая, взгромоздившись на высокий стул, достала свой ящичек для рукоделия из полированного дерева и принялась обметывать крохотный носовой платок, прилежно орудуя иглой, больше напоминающей шпагу в ее руке; она то и дело колола себе пальцы, оставляя на батисте цепочку алых капелек и вздрагивала, когда капризный инструмент, своевольничая, ранил ее глубже обычного, но продолжала держаться смирно, сосредоточенно, женственно.

Грэм был красивым, плутоватым шестнадцатилетним юношей. Я пишу «плутоватый» не потому, что он отличался коварством, а потому, что нахожу этот эпитет довольно точным для описания привлекательного кельта (не англосакса), его вьющихся золотисто-каштановых волос, подвижных черт и частой, не лишенной обаяния и тонкости (в хорошем смысле) улыбки. Тогда он еще был капризным, балованным мальчишкой.

– Матушка, – произнес он, рассмотрев сидящую перед ним девочку, после того как мистер Хоум ненадолго покинул комнату и забрал с собой смешливую застенчивость Грэма – единственное подобие робости, ему знакомое. – Матушка, я вижу, к нашему скромному обществу присоединилась юная леди, которой меня еще не представили.

– Полагаю, ты говоришь о дочурке мистера Хоума, – ответила миссис Бреттон.

– Верно, мэм. И я нахожу ваши слова недостаточно церемонными. Я точно сказал бы «мисс Хоум», посмей бы я говорить о небезызвестной нам особе.

– Ну-ну, Грэм, я не позволю тебе дразнить дитя. Не льсти себе и не надейся, что я дам тебе над ней подшучивать.

– Мисс Хоум! – продолжил Грэм, ничуть не смущенный отповедью матери. – С вашего высочайшего позволения я сам представлюсь, поскольку никто не стремится оказать нам эту любезность. Ваш покорный слуга, Джон Грэм Бреттон.

Девочка на него взглянула, он встал и торжественно поклонился. Она аккуратно положила наперсток, ножнички и шитье на стол, осторожно спустилась со своего высокого сиденья и с невероятной серьезностью спросила:

– Как поживаете?

– Имею счастье пребывать в добром здравии, только немного утомлен лихой поездкой. Надеюсь, у вас, мэм, все хорошо?

– У-дво-летволительно, – смело ответила маленькая женщина.

Она решила вновь занять свое высокое положение, но вдруг поняла, что придется карабкаться и тянуться – немыслимое занятие для благопристойной леди, – и, не желая просить помощи в присутствии незнакомого молодого джентльмена, села на низкую скамеечку, к которой подвинул свой стул Грэм.

– Смею верить, мэм, вам счастливо живется в сей обители, доме моей матери?

– Я, конечно, могу показаться неблагодалной, но я хочу домой.

– Ваше желание похвально и вполне естественно, мэм, но все же я постараюсь немного убавить его пыл. Полагаю, я смогу убедить вас поделиться со мной маленьким сокровищем, имя которому – веселье и которое мама и госпожа Сноу упрямо держат при себе.

– Я скоро уеду вместе с папой. Я не останусь здесь надолго.

– Нет-нет, вы останетесь со мной, я в этом уверен. Я дам вам покататься на своем пони, а еще у меня есть целая гора книжек с картинками.

– А вы теперь тоже будете здесь жить?

– Да. Вы рады? Я вам нравлюсь?

– Нет.

– Почему?

– Вы какой-то подозрительный.

– Вы о моем лице, мэм?

– И о лице, и вообще: у вас волосы длинные, еще и рыжие.

– Каштановые, если позволите, их так мама называет, или золотые, как называют все ее друзья. Даже с «длинными рыжими» волосами, – он тряхнул пышной гривой, о чьем медном оттенке прекрасно знал, гордясь своим сходством со львом, – вряд ли я мог быть более подозрительным, чем ваша милость.

– Вы назвали меня подозрительной?

– Разумеется.

Повисло молчание.

– Думаю, мне пора в постель, – вдруг сказала девочка.

– Столь юная особа должна была отойти ко сну еще несколько часов назад, но вы, наверное, не ложились, потому что хотели посмотреть на меня?

– Вовсе нет.

– Ну, конечно, вы жаждали насладиться моим обществом. Знали, что я сегодня вернусь, и решили дождаться меня.

– Я не ложилась спать ради папы, а не ради вас.

– Как скажете, мисс Хоум. Скоро я стану вашим любимчиком даже больше, чем папа.

Девочка пожелала миссис Бреттон и мне спокойной ночи и как будто задумалась, достоин ли Грэм со своими выходками такого же внимания, как вдруг он схватил ее одной рукой и поднял, как свечку, у себя над головой. Она увидела себя в зеркале над каминной полкой. Застигнутая врасплох его нахальством и неуважением, она возмущенно вскрикнула:

– Как не штыдно, мистер Грэм! Поставьте меня! – И, вновь ощутив под ногами пол, продолжила: – Интересно, что подумали бы обо мне вы, если бы я с вами так обращалась: взяла вас и подкинула вверх (такого-то здоровяка), как Уоррен котенка.

С этими словами она удалилась.

Глава III. Игры

Мистер Хоум гостил два дня. Из дома он не выходил: либо молча сидел у камина, либо беседовал с миссис Бреттон; разговор как нельзя лучше соответствовал его мрачному настроению: деликатный, без сентиментальности, но не лишенный дружелюбия, и даже с намеком на материнское участие, который позволяла их ощутимая разница в возрасте.

Полина, разом осчастливленная, тихо занималась рукоделием, не теряя при этом бдительности. Отец часто брал ее к себе на колени, и она сидела там до тех пор, пока ей не начинало казаться, что он устал. В такие моменты она обращалась к нему:

– Поставь меня, папа. Тебе пора отдохнуть.

И тогда эта тяжкая ноша опускалась на ковер или скамеечку у ног отца, она доставала белый ящичек и окропленный алым носовой платок. Очевидно, платок предназначался в подарок папе, и следовало закончить работу до его отъезда, поэтому девочка шила не покладая рук – за полчаса ей удалось сделать почти две дюжины стежков.

Теперь, после возвращения в родное гнездо Грэма, вечера (днем он учился в школе) отличались особой оживленностью, чему во многом способствовали сцены, разыгрываемые Грэмом и мисс Полиной.

Холодная надменность стала откликом девочки на его недостойную выходку в день приезда. Когда он обращался к ней, она обычно говорила: «Вы меня отвлекаете, я размышляю». На просьбу поведать, чем же занят ее ум, следовал ответ: «Разным».

Грэм, не оставляя попыток ее подманить, открывал ящик стола и доставал всякие богатства: печати, цветные бруски сургуча, перьевые ручки и целую коллекцию гравюр – среди них попадались и ярко раскрашенные. Его усердные старания нельзя было назвать бесплодными: девочка то и дело отрывалась от работы и украдкой поглядывала на стол, пестрящий от разложенных картинок. Однажды на пол слетела гравюра, на которой мальчик играл со спаниелем.