Шарлотта Бронте – Виллет (страница 2)

Харриет ответила, что все уже разузнала.

– Ты будешь спать со мной?

– Нет, Мисси, – откликнулась няня, – вы будете в комнате с этой молодой барышней. – Она указала на меня.

Мисси осталась на скамеечке, но я заметила, что она нашла меня взглядом. Несколько минут она молча меня разглядывала, а потом вышла из своего угла.

– Спокойной ночи, мэм, – пожелала она миссис Бреттон. Мимо меня она прошла, не сказав ни слова.

– Спокойной ночи, Полли, – обратилась к ней я.

– Не нужно сейчас говорить «спокойной ночи», ведь мы спим в одной комнате, – ответила она и покинула гостиную.

Мы услышали, как в передней Харриет предлагает отнести девочку наверх. И вновь последовал ответ «не нужно, не нужно», а следом до нас донесся звук ее крохотных шагов, пока она устало поднималась по лестнице.

Войдя через час в спальню, я увидела, что Полли еще не спит. Она сидела в постели, подложив подушки под спину, и чинно держала руки перед собой, совсем не похожая на ребенка. Я не стала с ней разговаривать, но, когда пришла пора гасить свет, посоветовала ей лечь.

– Чуть позже, – был ее ответ.

– Но, Мисси, ты простынешь.

Со стула подле кровати она взяла одну из своих вещичек и накинула на плечи. Пусть делает, что хочет. Прислушиваясь в темноте, я поняла, что она все еще плачет: тихо, стараясь себя не выдать.

Проснувшись на рассвете, я услышала плеск воды. Надо же! Девочка уже встала, залезла на табурет у умывальника и с большим трудом усердно наклоняла кувшин (слишком для нее тяжелый), чтобы наполнить водой таз. Я с интересом наблюдала за малышкой, пока та сосредоточенно умывалась и одевалась, стараясь не шуметь. Верно, она не привыкла сама справляться со своим туалетом, поэтому пуговицы, тесемки, крючки и петельки доставили ей немало хлопот, но девочка взялась за дело с необыкновенным упорством. Она сложила ночную рубашку, разгладила складки на постели, задернула белый занавес у себя в углу и затихла. Я приподнялась, чтобы посмотреть, чем она занимается. Судя по коленопреклоненной позе и опущенной голове, она молилась.

В дверь постучала няня. Девочка подскочила.

– Я уже одета, Харриет, – сказала она. – Я одевалась сама, но вышло не очень аккуратно. Сделай аккуратно!

– Отчего вы одевались сами, Мисси?

– Тихо! Не так громко, Харриет, иначе ты разбудишь эту девочку (она говорила обо мне, а я тем временем снова лежала с закрытыми глазами). – Я старалась сама, потому что хотела научиться до твоего отъезда.

– Вы хотите, чтобы я уехала?

– Когда ты ворчишь, я много раз желала, чтобы ты уехала, но сейчас нет. Перевяжи кушак, пожалуйста, и пригладь мне волосы.

– Кушак завязан правильно. Какая вы все-таки привереда!

– Нет, надо перевязать. Пожалуйста, переделай.

– Как угодно. Когда я уеду, с туалетом, наверное, будет помогать эта барышня.

– Ни за что.

– Почему? Она очень хорошая. Надеюсь, и вы, Мисси, будете с ней милы и не станете дерзить.

– Она не станет меня одевать. Ни за что.

– Какая вы смешная!

– Харриет, ты криво держишь гребень, пробор выйдет неровным.

– До чего вам трудно угодить! А так хорошо?

– Вполне. Теперь я одета, и что мне делать?

– Я отведу вас завтракать.

– Тогда пойдем.

Они отправились к двери, но девочка внезапно замерла.

– Ох, Харриет! Лучше бы я была дома с папой! Я совсем не знаю этих людей.

– Мисси, нужно быть хорошей девочкой.

– Я хорошая, но у меня очень болит, здесь… – Она со стоном приложила руку к сердцу и запричитала: – Папа! Папа!

Я поднялась и села в постели, чтобы взглянуть на эту сцену.

– Пожелайте барышне доброго утра, – велела Харриет девочке.

– Доброе утро, – сказала та и вышла за няней из комнаты. В тот же день Харриет уехала повидаться с друзьями, которые жили неподалеку.

Спустившись в столовую, я увидела Полину (девочка звала себя Полли, но ее полное имя было Полина Мэри) за столом рядом с миссис Бреттон. Перед ней стояла полная кружка молока, в безжизненно лежащей на скатерти руке виднелся нетронутый кусочек хлеба.

– Как бы нам с ней подружиться? – обратилась ко мне миссис Бреттон. – Даже не знаю, что делать. Она отказывается есть и, судя по ее виду, ночью не сомкнула глаз.

Я выразила уверенность, что делу помогут лишь доброта и терпение.

– Если она привяжется к кому-нибудь из домочадцев, ей будет проще освоиться. По-другому ничего не выйдет, – ответила миссис Бреттон.

Глава II. Полина

Шли дни, но девочка не спешила к кому-либо из нас привязываться. Не то чтобы она капризничала или упрямилась, наоборот, вела себя весьма кротко, однако трудно было представить особу, еще менее склонную к довольству или хотя бы к успокоению, чем она. Девочка впала в уныние: ни одному взрослому не удалось бы превзойти ее в столь печальном занятии; тоска по дому исказила ее юные черты куда сильнее, чем лица тех путешественников, что в далеких краях бредят возвращением в Европу. Она будто повзрослела и мыслями была не здесь. Мне, Люси Сноу, отнюдь не подверженной проклятию пылкого, беспокойного воображения, и то, когда я открывала дверь в спальню и видела девочку, сидящую в углу и подпирающую голову кукольной ручонкой, казалось, что в комнате не живой человек, а призрак.

Просыпаясь по ночам, я наблюдала белеющую в лунном свете фигурку в ночной рубашке, которая, стоя на коленях прямо в постели, молилась с горячностью католика или методиста, как фанатик или новый святой. Точно не помню, какие мысли приходили мне тогда на ум, но, боюсь, они были едва ли более ясными и здравыми, чем у этой девочки.

Слова ее молитв до меня доносились редко, настолько тихо она шептала; иногда она не произносила их вовсе. Однако редкие фразы, что я могла расслышать, сполна раскрывали смысл: «Папа, мой любимый папа!»

Так, должно быть, проявлялась ограниченность ее натуры; склонность к навязчивым идеям я всегда считала самым тяжким из проклятий, насланных на род людской.

Можно только догадываться, к чему привела бы ее меланхолия, оставь мы ее без внимания: впрочем, развязка наступила неожиданная.

Однажды после полудня миссис Бреттон выманила девочку из облюбованного угла, посадила на подоконник и, решив ее развлечь, велела наблюдать за прохожими и посчитать, сколько женщин пройдет по улице за определенное время. Она безучастно сидела у окошка и никого не считала, как вдруг – я пристально следила за ее глазами – ее зрачки и радужка преобразились. Нервные, непредсказуемые особы, коих обычно называют «чувствительными», представляют собой занятное зрелище для тех, кого прохладный от природы нрав уберег от чудачеств. В печальном, неподвижном взоре что-то дрогнуло и заискрилось, хмурый лобик разгладился, скучные, понурые черты засияли, а грустное выражение сменили нетерпеливое ожидание и восторг.

– Это же!.. – воскликнула девочка.

Словно птичка или лучик света, она юркнула вон из комнаты. Не знаю, как ей удалось отворить входную дверь; возможно, она была уже приоткрыта, или на пути девочке попался Уоррен и подчинился ее приказу, что было бы неблагоразумно с его стороны. Спокойно стоя у окна, я видела, как она в черном платьице и простеньком фартуке (нарядные она не признавала) добежала до середины улицы, и уже хотела было уведомить миссис Бреттон, что девочка лишилась рассудка и нужно немедленно броситься за ней, но тут кто-то уже поймал ее, скрыв от моего холодного наблюдения и любопытных взглядов прохожих. Беглянку вовремя перехватил какой-то джентльмен и, укутав ее в свой плащ, направился в сторону нашего дома.

Я решила, что он передаст ее слугам и удалится, но он вошел внутрь и, чуть задержавшись внизу, затем поднялся к нам.

Джентльмен, судя по всему, был здесь не впервые. Миссис Бреттон узнала его и поздоровалась, но всем видом выражала замешательство и смятение, даже негодование, и на ее невысказанные слова мужчина ответил следующее:

– Мадам, это выше моих сил. Я не смогу уехать, пока собственными глазами не увижу, как она здесь устроилась.

– Но вы ее только расстроите.

– Надеюсь, нет. И как поживает папина малютка Полли?

Вопрос он адресовал Полине, бережно поставив ее перед собой и сев в кресло.

– А как поживает папа Полли? – спросила девочка, опираясь на его колено и заглядывая ему в лицо.

Эта сцена предстала тихой и немногословной, за что я была благодарна; однако участников обуревали чувства, но, в отличие от напитка в переполненной чаше, который шапкой вспенится или хлынет через край, их подавляли, и оттого картина казалась еще более напряженной. Опытному свидетелю бурных и ярких настроений на помощь приходит усмешка или презрение, но я всегда считала такой род сдержанности тяжким грузом, могучим рабом холодного рассудка.

Мистер Хоум обладал жесткими, вернее сказать, суровыми чертами: шишковатый лоб, широкие, резко очерченные скулы. Он без сомнения походил на шотландца, в его глазах светилось чувство, а лицо в настоящий момент выражало волнение. Его северный акцент не вступал в противоречие с внешностью. Он одновременно выглядел гордым и скромным. Он положил ладонь на поднятую голову дочери.

– Поцелуй Полли, – попросила она.

Он поцеловал ее. Мне захотелось услышать ее восторженный вскрик, чтобы наконец дать повод усмешке и снять напряжение. Однако девочка на удивление почти не издавала звуков: она получила что хотела – все, что она хотела, – и пребывала в счастливой отрешенности. Пусть лицом и манерами дочь не напоминала отца, безусловно, она принадлежала его породе: он поделился с ней своим умом, как будто наполнил кубок из бутыли.