Шарль Эксбрайя – Жвачка и спагетти (страница 23)
— Ну, как ваши любовные дела?
— Все кончено… — отвечал он душераздирающим тоном.
— Нет, правда? Уже?
— Не по моей вине… Джульетта нашла в моем паспорте фотографию Валерии и ушла, не пожелав меня выслушать…
— Ба! Все уладится… здесь всегда все улаживается.
— Не думаю.
— А собственно, Билл, чего вы хотите от этой девушки?
— Не знаю.
— Любопытно…
— Смейтесь сколько угодно, но я знаю одно: мне невыносимо думать, что я ее больше не увижу. Вот и все!
— Мне вовсе не смешно, Билл, уверяю вас. Я не люблю, когда мои друзья грустят. Встряхнитесь! Когда вы решите, что вам делать, попробуем разыскать вашу богиню. А сейчас у нас другие дела.
Колокол городской больницы отбивал восьмой удар. Винченцо Маттеини закрывал последний ставень на витрине, где поблескивали всевозможные флаконы и тюбики. Покончив с этим, он взялся за ручку двери, и тут двое сыщиков, которые незаметно приблизились, преградили ему путь.
— Винченцо Маттеини?
Парикмахер взглянул на комиссара:
— Да, а что вам нужно?
— Поговорить с вами.
— Но я уже закрываю!
Сайрус А. Вильям вмешался:
— Но вы можете уделить нам одну-две минуты?
Винченцо обернулся к высокому незнакомцу и узнал его.
— А! Это вы заходили сегодня?
— Да. Войдем?
Маттеини с опаской смотрел на двоих мужчин.
— А если я откажусь?
Комиссар ответил:
— Тогда завтра я вызову вас в центральный комиссариат. Это вам больше нравится?
— Что за жизнь, когда нельзя шагу ступить по своему усмотрению! Я думал, с диктатурой покончено, но, видно, ошибался!
— Я вам очень советую, синьор Маттеини, не говорить подобным тоном с офицерами уголовной полиции.
— Но ваш товарищ уже расспрашивал меня!
— Допустим, я тоже хочу вас расспросить.
— Это долго?
— Сколько захотите, все зависит от вас.
— Ну ладно! Входите, только побыстрее.
Они вошли в салон, и Винченцо, укрепив ставни на стеклянной двери, заложил ее изнутри засовом.
— Выйдем через заднюю дверь. Она выходит во двор, где я ставлю автомобиль. Итак, я вас слушаю.
Тарчинини взял стул, тогда как Лекок устроился в кресле, повернув его к собеседникам. Маттеини желчно подчеркнул:
— Будьте как дома, главное, не стесняйтесь!
Комиссар поклонился:
— Благодарю вас. Синьор Маттеини, вы, кажется, не опознали фотографию, которую показывал вам мой коллега?
— А что, это преступление?
— Представьте, именно это я и стараюсь выяснить, и замечу вам, что вы первый произнесли это слово.
— Я пока что волен изъясняться, как мне нравится, или нет?
— В данный момент — да. Я хотел бы побеседовать с вами об Эуженио Росси.
— Эуженио Росси?
— О человеке, которого вы не пожелали узнать на фотографии.
— Не пожелал узнать?
— Один из ваших клиентов заявил, что хорошо знает его, потому что много раз видел его в вашей лавочке. Не странно ли, что вы его запамятовали?
— Теперь, после ваших слов…
— Вы начинаете вспоминать?
— Кажется…
— Вот видите! Вам только надо было освежить память, да?
— Я не знал, что его звали Росси.
— Вы вспомнили его, узнав имя?
— Да, потому что у меня была клиентка с той же фамилией. Должно быть, его жена.
— Это его жена, синьор… Правда ли, что он приходил много дней подряд, к вечеру?
— Дней десять-пятнадцать.
— Довольно странно, что вы не узнали его на фотографии.
— Странно или не странно, но так и было.
— А Ланзолини — его-то вы хоть помните?
— Паршивец еще тот!
— Не знаете, не мог ли Росси его видеть?
— Во всяком случае, не здесь, он как раз уволился перед появлением Росси. Но почему вас это интересует?
— Служба, синьор Маттеини, служба. Каково ваше впечатление о Росси?
— Ну… это был странный человек.
— Скажите, синьор Маттеини, а почему вы говорите о Росси в прошедшем времени, как об умершем? Вам что, известно, что он умер?