Шарль Эксбрайя – Жвачка и спагетти (страница 25)
Тарчинини глянул на парикмахера, но не ответил, продолжая обследовать комнату, открывая шкафы, переставляя предметы и шаря повсюду. Винченцо раздраженно спросил:
— Может, если вы скажете, что вам надо, я бы помог?
— Где вам стирают здешнее белье?
Удивленный парикмахер ответил:
— Но… у Чильберти, в Сан-Панкрацио.
Следователь не спеша подошел ближе.
— Вам его приносят, я полагаю, выглаженным и готовым к употреблению?
— Разумеется! За такие-то деньги!
Лекок понял, что в следующую минуту что-то произойдет; он почти перестал дышать, а Тарчинини, взявшись за подлокотник кресла, где сидел Винченцо, наклонился к самому его лицу.
— Тогда откуда у вас в кухне халат и салфетка, выстиранные, но не глаженые? Вы что, развлекаетесь стиркой от нечего делать? И что это за частицы обгорелой ткани, которые я нашел в…
Маттеини подскочил с криком:
— Вы лжете! Там не может быть обгорелой ткани, потому что…
Он осекся и испуганно вытаращил глаза, словно представив себе то, что чуть не сказал. Комиссар не отступался:
— Потому что… Ну, синьор Маттеини?
— Оставьте меня в покое! Вы доведете меня до того, что я наговорю невесть каких глупостей!
— Эти глупости, синьор, я называю признаниями…
— Не понимаю!
— Да нет же, прекрасно понимаете! Вы знаете, что я не мог найти кусков салфетки, от которой вы избавились, скорей всего, бросив ее вместе с чемоданом Росси в Адиче… Салфетку, пропитанную кровью вашей жертвы!
— Неправда!
Сайрус А. Вильям встал и, подойдя в свою очередь к парикмахеру, объявил:
— На этот раз попались, Маттеини!
— Нет.
Усугубляя смятение противника, Тарчинини неумолимо развивал свою мысль:
— Вы убили его здесь, в кресле, затем перетащили труп в кухню…
— Докажите!
— А с наступлением ночи отвезли на берег.
— Вы лжете!
— Ваша машина будет подвергнута лабораторному исследованию и, хоть вы ее, конечно, вычистили, там найдется достаточно улик, чтоб упрятать вас под замок до конца дней!
Винченцо взревел, как зверь:
— Я не хочу!
— А Росси что же, хотел умирать?
— Это не я!
Капли пота стекали по лицу Маттеини, съежившегося в кресле, а Тарчинини и американец, наседавшие с двух сторон, напоминали гончих около загнанного оленя.
— Вы попались, Маттеини!
— Нет.
— Признайтесь, и вас оставят в покое.
— Нет.
— Почему вы не признали фотографию?
— Почему вы стирали это белье в кухне?
— Почему?..
— Почему?..
Под градом вопросов Винченцо только крутил головой, как полуоглушенный боксер, который уже не понимает толком, где находится. Сыщикам казалось, что он вот-вот сдастся, как вдруг парикмахер, схватившись за голову, закричал:
— Хватит! Хватит! Хватит!
— А ведь вы вовсе не похожи на убийцу, Маттеини! Почему же вы убили Росси? Он вам угрожал?
Сайрус А. Вильям выдержал паузу и, словно говоря сам с собой, заметил:
— Зарезать бритвой! Какая гнусность!
Парикмахер, забывшись, крикнул:
— Это не брит…
Но тут же застыл с раскрытым ртом, а Тарчинини тронул его за плечо:
— А вы откуда знаете?
И бесчеловечная травля возобновилась:
— А ну, живей, отвечайте!
— Вы выдали себя! Почему не признаться?
— Признайтесь, и тогда сможете отдохнуть.
— Признайтесь, Маттеини, вам это зачтется.
Парикмахер затравленно озирался на своих мучителей, потом упорство его сломилось, и он беззвучно проговорил:
— Ладно… Я вам все расскажу.
Воцарилась тишина, особенно глубокая по контрасту с недавней горячкой. Комиссар выпрямился, как дровосек, который, свалив дерево, разминает натруженную спину. Лекок перестал жевать свою резинку. Он налил Маттеини стакан воды, к которому тот припал так жадно, что капли потекли по подбородку. Когда он отставил стакан, Тарчинини уселся напротив.
— Теперь объясните нам, почему вы его убили?
— Я не убивал его.
— Э, нет, Маттеини! Вы опять за свое?
Парикмахер покачал головой с видом человека, принявшего окончательное решение. Он взглянул на комиссара и спокойно сказал:
— Я не убивал Росси, но доказать этого не могу; так что результат выходит тот же.
Его страх, казалось, рассеялся, и сыщики были поражены внезапной перемене, в этом человеке.
— Клянусь, что я не убивал его, но, повторяю, мне никто не поверит, а тем более вы.