Шалини Боланд – Тайная мать (страница 30)
Читаю статью до конца, но в ней больше не упоминается ни сам Фишер, ни больница, в которой он работает.
Следующие десять минут я просматриваю другие результаты. Но ничего такого, что подтверждало бы, что отец Гарри и доктор из предыдущей статьи – одно лицо, мне больше не попадается. В одном месте, правда, дан список сотрудников одной родильной клиники в Вимборне, Дорсет, и среди них я вижу того человека, которого встречала сегодня в Крэнборне. Наверное, там он сейчас работает. Его фото – корпоративный снимок – находится в верхней части страницы, слева от краткой биографии. «Диплом врача получил в 1992 году, более десяти лет работал гинекологом, теперь является акушером-консультантом и гинекологом в Вимборне…»
Так, теперь я знаю, что оба Джеймса Фишера – и тот, который из Лондона, и тот, который из Вимборна, – гинекологи. Это уже слишком большое совпадение, так почему бы им не оказаться одним и тем же человеком? Продолжаю просмотр результатов. Когда глаза у меня уже начинают уставать, в одной статье – точнее, в информационном бюллетене одной клиники – вдруг попадается знакомое имя: «Консультант Джеймс Фишер, в прошлом сотрудник больницы Паркфилд, покидает нашу команду в Балморал-клиник, чтобы открыть частную практику в Дорсете».
Вот оно! Связующее звено: Балморал-клиник. По моему телу пробегает дрожь. Вот почему я узнаю его. Сердце у меня болезненно екает, как струна, за которую неловко дернули и отпустили. Джеймс Фишер работал в той самой клинике, где я рожала своих детей.
После смерти родителей я получила небольшое наследство. Почти все оно ушло на оплату депозита за дом, где я сейчас живу, а остальное Скотт убедил меня потратить на платные роды в частной клинике, вместо того чтобы рожать наших детей в больнице общенациональной системы здравоохранения. Кажется, жена его любимого футболиста рожала тогда ребенка именно в Балморале, модном частном родильном доме здесь, в Лондоне, вот Скотт и решил, что я непременно должна сделать то же самое. Конечно, акушерки там были сама любезность, да и вообще все внутри было как в шикарном отеле, но я все равно не понимала, зачем тратить столько денег здесь, если я могу родить своих детей бесплатно в любой нормальной больнице. И в конце концов, вся эта роскошь не смогла уберечь мою новорожденную дочку от гибели.
Рожала я сама; первым появился Сэм, за ним – Лили. С Сэмом все было хорошо, но Лили умерла через тридцать минут после рождения. Я даже не подержала ее, пока она еще жила. В отчете было написано, что Лили умерла из-за обвития пуповиной, результатом которого стала нехватка кислорода и задержка циркуляции крови. По всей видимости, обвитие часто случается у одного из двойняшек, но лишь очень небольшой процент новорожденных умирает от этого.
После я много раз задавала себе вопрос – может быть, нам следовало бы потребовать более подробного объяснения от врачей той больницы или даже настоять на вскрытии и расследовании? Но мы со Скоттом оба тогда были совершенно подавлены случившимся и просто не догадались. С одной стороны, рождение Сэма было, конечно, радостью, но, с другой стороны, известие о гибели Лили потрясло нас.
Помню, я держала сына на руках, когда мне сказали о смерти дочери. Мальчик и девочка, твердила я себе тогда снова и снова, повторяла, словно мантру. Мальчик и девочка. Мы не стали узнавать пол детей заранее – думали, пусть будет сюрприз. У Сэма волосы были темные, как у Скотта, а у Лили – светлые, в меня. Она до сих пор стоит у меня перед глазами. Помню ее совершенное маленькое тельце с десятью розовыми пальчиками на ручках и десятью розовыми горошинками – на ножках; помню крошечные раковинки ушей и почти прозрачные веки. А еще помню ее неподвижность, полную, непобедимую…
Моргаю, отгоняя навязчивый образ, и чувствую, как в моем мозгу чуть ли не случается короткое замыкание, так быстро мчатся по синапсам отрывки мыслей, что-то мигает, меня всю трясет. Что может значить эта информация? Ведь она наверняка что-то значит. Что-то важное?..
А что, если… если Фишер и был тем консультантом, который принимал у меня роды? Тот врач, на которого мы записывались, не мог быть в тот день в больнице – слег с желудочным гриппом. А имени врача, дежурившего в тот день, когда я приехала рожать Лили и Сэма, я не помню. Он и на родах-то почти не присутствовал – так, зашел один раз, посмотрел, что все идет хорошо, а потом оставил нас со Скоттом на попечение акушерок. Неужели это был Фишер?
У меня вырывается вздох досады. Ну почему я не помню? Однако есть способ выяснить. Вспоминаю красную книжечку Сэма – ведь в ней все записи о его здоровье, все этапы его развития. Так неужели же туда не вписаны имена медицинского персонала, присутствовавшего при его родах?
Вскакиваю с постели, сую ноги в древние, затасканные шлепанцы и с телефоном в руке устремляюсь по лестнице вниз, причем мой мозг продолжает кипеть предположениями и идеями о том, что бы это могло значить. Внизу, прошлепав через прихожую, вхожу в столовую, которую раньше использовала заодно как офис. Включаю верхний свет – он льется из большой люстры, экстравагантной покупки тех времен, когда меня еще увлекали такие вещи, как дизайн интерьеров. Однако теперь ручеек света совсем маленький и тусклый. Я поднимаю голову и вижу, что горит только одна лампочка из пяти.
Прохожу через комнату к своему рабочему столу – пыльной белой деревянной глыбе – и, присев на корточки, выдвигаю самый нижний ящик пристроенного к столу каталога. Здесь лежит папка Сэма, а в ней – его документы и разные достижения. Когда-то я надеялась, что с годами она будет становиться все толще, но папка как была, так и осталась совсем тонкой. Рядом с ним документы Лили – всего один листок.
Проводя кончиками пальцев по верхушкам выставленных в алфавитном порядке папок, я добираюсь от Р до R, а затем к S. Но, к моему раздражению, папки Сэма там не оказывается. Может быть, когда-то я вынимала ее, а потом поставила не на то место… Колени у меня затекли от сидения на корточках, так что я по-турецки сажусь прямо на деревянный пол, по которому гуляет сквозняк, и начинаю методично перебирать одну за другой папки сначала в нижнем, а потом в верхнем ящике каталога. И снова не обнаруживаю ни Сэма, ни Лили. Проверяю еще раз. Ничего. Тогда я начинаю лихорадочно выворачивать ящики самого стола, перерывать книжные полки. Потом выдергиваю нижний ящик каталога и заглядываю за него. Там полно разных пыльных бумаг, но папки Сэма там нет. Нет красной книжечки.
Может быть, это Скотт ее куда-то переложил… Но ведь он не стал бы брать ее с собой, верно? Ему-то она к чему? К тому же бумаги никогда не были его сильной стороной. Вызываю его номер на своем телефоне и звоню ему. После шестого сигнала мой звонок уходит на голосовую почту. Звоню еще раз. Снова голосовая почта. Смотрю на время: 11:40. Поздно, конечно, но не ужас, до чего поздно. Хотя, может быть, и ужас. Но, черт возьми, это же важно! Я продолжаю звонить.
– Хорошо бы это было по-настоящему серьезно, Тесса. – Голос у моего мужа хрипловатый, как будто я действительно его разбудила.
– Извини, Скотт. Я знаю, уже поздно.
Никакого ответа, только тяжелое раздраженное молчание заполняет мою телефонную трубку.
– Ты не знаешь, где красная книжечка Сэма? – спрашиваю я.
– Его… что?
– Ну ты знаешь. Красненькая такая книжечка, с записями о его здоровье.
– Понятия не имею. А что, до утра с этим нельзя было подождать?
– Она должна быть в каталожном ящике, вместе со всеми остальными его бумагами, – говорю я.
На том конце опять устанавливается молчание.
– Скотт? Ты еще здесь? – зову я.
– Послушай, Тесса, ты только не сходи с ума, но это я взял документы Сэма и Лили.
–
– Знаю, но я за тебя беспокоился. Когда мы потеряли Сэма, ты стала одержима его фотографиями и документами. Часами сидела и рассматривала их карточки, перебирала бумажки, разговаривала сама с собой…
– Все было не так плохо, как ты говоришь. К тому же это меня успокаивало.
– Разве ты не помнишь? Нам пришлось обращаться за помощью к психологу, чтобы он помог оторвать тебя от них.
Отталкиваю от себя это воспоминание. Темное это было время, не хочу о нем вспоминать.
– Как только ты смогла от них оторваться, – продолжает Скотт, – я сразу решил, что надо их куда-нибудь перепрятать, чтобы ты снова к ним не вернулась. Это же нездоро́во так привязываться к подобным вещам. Тебе не нужны эти папки, Тесса. Забудь о них.
– Где они сейчас? На чердаке? Или в гардеробе?
– Нет, я забрал их с собой, когда уходил.
– Ты их забрал?! – От мысли о том, что документы моих детей находятся не здесь, не дома, у меня учащается пульс. Может быть, я больше не смотрю на них каждый день, как раньше, но я всегда считала, что они здесь, со мной, и если мне понадобится их увидеть, то я всегда смогу это сделать. Для меня они были чем-то вроде дежурной сигареты, которую бывший курильщик всегда держит где-нибудь в ящике стола – вдруг пригодится?
Делаю глубокий вдох, чтобы расслабиться. Если я буду сейчас орать на Скотта, мне это все равно не поможет. Я уже довела себя до такого состояния, что почти забыла, зачем мне вообще понадобились сегодня эти папки.