Сфинкс Северный – БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени (страница 6)

Это был честный ответ. Его подтверждали десятки моделей звёздной эволюции, сотни статей, тысячи часов наблюдений. Илья сам считал эти модели и сам писал эти статьи.

— Скорее всего, нескоро, — сказал он. — Может быть, через сто тысяч лет. А может быть, и раньше. Мы точно не знаем. Но одно я вам могу сказать наверняка. Когда она взорвётся, у нас будет предупреждение. Мы узнаем об этом за несколько часов до того, как её увидим.

— Как это? — удивилась Амина.

— Нейтрино, — сказал Илья. — Это такие частицы. Очень лёгкие, почти невесомые, и почти ни с чем не взаимодействуют. Прямо сейчас через каждый ваш палец пролетают сотни миллиардов нейтрино каждую секунду. Они прилетают от Солнца, проходят сквозь вас, сквозь Землю, сквозь всё на свете — и летят дальше, как будто ничего нет. Когда ядро звезды схлопывается, оно выбрасывает невероятное количество нейтрино. И они вылетают из звезды сразу, в ту же секунду, а свет пробивается наружу через толщу звезды несколько часов. Поэтому нейтрино прилетят к нам первыми.

Он переключил на последний слайд — фотографию, которую специально добавил в свою лекцию много лет назад. Длинный горный тоннель, уходящий в темноту, и в его глубине — огромный зал, заставленный металлическими конструкциями.

— А ловить их будут вот здесь. Совсем недалеко от вас, в Кабардино-Балкарии, в Баксанском ущелье, под горой Андырчи. Это Баксанская нейтринная обсерватория. Тоннель уходит в гору на четыре километра. Над детекторами — больше километра скальной породы, чтобы не мешали другие частицы из космоса. И знаете что? Эта обсерватория однажды уже поймала нейтрино от сверхновой.

— Правда? — Глаза Амины стали совсем круглыми.

— Правда. Двадцать третьего февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Взорвалась звезда в соседней с нами галактике — Большом Магеллановом Облаке. Это далеко — сто шестьдесят тысяч световых лет. Её свет шёл к нам дольше, чем существуют люди. Когда та звезда взорвалась, на Земле ещё жили неандертальцы. И вот, в тот февральский день, за несколько часов до того, как астрономы увидели вспышку в телескопы, детекторы в трёх местах на Земле — в Японии, в Америке и здесь, у нас, на Баксане, — одновременно поймали несколько нейтрино. Всего пару десятков на всю Землю. Но этого хватило. Это был первый и пока единственный раз в истории, когда люди поймали нейтрино от взрыва звезды. И японский учёный, который руководил одним из детекторов, потом получил за это Нобелевскую премию.

— А наши? — спросил высокий парень.

— Наши тоже поймали, — сказал Илья. — Пять штук. Мы ими до сих пор гордимся.

Зал рассмеялся и захлопал. Илья выключил проектор.

* * *

После лекции, когда школьники гурьбой высыпали на улицу к автобусу, Амина задержалась. Она стояла у двери, теребя помпон своей красной шапки, пока молодая учительница не окликнула её.

— Илья Сергеевич, — сказала она быстро, — а можно вопрос?

— Конечно.

— Вот вы сказали, что если видишь в небе то, чего там быть не может, — лучше промолчать. Это вы пошутили?

Илья посмотрел на неё. На серьёзные тёмные глаза, на красную шапку, на тонкие пальцы, теребящие помпон.

— Пошутил, — сказал он. — Не надо молчать. Если видишь что-то странное — надо проверить. Проверить ещё раз. И ещё. А если оно не уходит — надо сказать.

— Даже если никто не поверит?

— Особенно тогда.

Амина кивнула, как будто именно этого ответа и ждала.

— Амина! — крикнула учительница. — Автобус ждёт!

Девочка развернулась и убежала. Илья ещё долго стоял в дверях пустого зала, глядя, как красные габаритные огни автобуса медленно уползают вниз по серпантину, растворяясь в темноте и тумане.

Он сам не знал, кому только что ответил: ей или себе.

* * *

Дома, в маленькой двухкомнатной квартире на третьем этаже панельной пятиэтажки, построенной ещё в семидесятые для сотрудников обсерватории, было холодно. Отопление в посёлке включали по графику, а график, как всегда, отставал от погоды на две недели. Илья не стал раздеваться. Поставил чайник, отрезал кусок батона, открыл тушёнку и съел её прямо из банки, стоя у окна.

За окном был посёлок. Фонари вдоль единственной улицы, дым из труб частных домов на окраине, тёмная громада горы за ними. Над горой — облака. Опять облака. Третью неделю подряд — облака.

Он не мог наблюдать. Он мог только думать.

А думать было опасно. Когда наблюдать нельзя, когда данных нет, голова начинает сама заполнять пустоту — гипотезами, догадками, страхами. Илья знал за собой эту привычку и боролся с ней. Но сегодня, после лекции, после разговора с Кравцом, после «девяноста пяти процентов», после девочки в красной шапке, — сегодня бороться не получалось.

Он сел за стол, включил ноутбук и долго смотрел на пустой экран.

Потом, сам не зная зачем, открыл поиск и набрал фамилию, которую не набирал уже больше десяти лет.

«Горелов А. В.»

* * *

Арсений Викторович Горелов был когда-то его учителем.

Не научным руководителем — руководителем у Ильи был другой человек, осторожный, правильный, давно уже покойный профессор, специалист по звёздным атмосферам. А Горелов читал у них в университете спецкурс по теоретической космологии — раз в неделю, по четвергам, в маленькой аудитории на четвёртом этаже Государственного астрономического института имени Штернберга. На спецкурс ходило человек пять. Илья — в их числе.

Горелов был невысоким, сутулым человеком лет пятидесяти пяти, с копной седых волос, торчащих во все стороны, как у Эйнштейна на известной фотографии, и с привычкой рисовать на доске так быстро, что формулы наезжали одна на другую. Он курил на переменах дешёвые сигареты у открытого окна, спорил со всеми — со студентами, с коллегами, с авторами учебников — и был, по общему мнению, гениален и совершенно невыносим.

Его специальностью были дополнительные измерения.

Илья помнил первую лекцию. Горелов вошёл в аудиторию, не поздоровавшись, подошёл к доске и нарисовал на ней длинную горизонтальную линию.

«Представьте себе муравья, — сказал он, — который живёт на натянутом канате. Для него этот канат — одномерный мир. Он может ползти вперёд и назад. Больше никуда. Больше ничего не существует. А теперь посмотрите на канат поближе. — Он нарисовал рядом с линией маленький кружок. — Вблизи у каната есть толщина. И по его поверхности, вокруг, может ползать другое существо — например, крошечная блоха. Для неё мир двумерный: вперёд-назад и ещё вокруг. Муравей этого второго измерения не видит. Оно для него слишком маленькое. Свёрнутое. Скрытое».

Он обернулся к студентам.

«Так вот. Есть основания полагать, что мы с вами — муравьи».

Это была теория струн — точнее, одна из её ветвей. Горелов рассказывал о ней так, как другие рассказывают о путешествиях в дальние страны: с жаром, с подробностями, с горящими глазами. Мир, говорил он, может иметь не три пространственных измерения, а девять или десять. Просто остальные свёрнуты так туго, что мы их не замечаем — как муравей не замечает толщины каната. И всё, что мы называем частицами — электроны, кварки, фотоны, — это не точки, а крошечные вибрирующие струны, а разные частицы — это просто разные ноты, которые на этих струнах звучат.

Но настоящей его страстью была другая, более поздняя идея. Идея бран.

«Брана, — говорил Горелов, — от слова „мембрана“. Представьте себе, что вся наша Вселенная, со всеми её галактиками, звёздами, планетами, со всеми нами, — это мембрана. Тонкая плёнка. Лист бумаги, лежащий в многомерном пространстве. Всё, из чего мы сделаны, — атомы, свет, электричество — приклеено к этому листу и не может с него сойти. Свет бежит по листу. Атомы живут на листе. Мы с вами никогда не выйдем за пределы листа, как нарисованный человечек никогда не выйдет за пределы бумаги».

Он делал паузу.

«Всё — кроме гравитации».

Это было центральным местом теории — и в этом месте у Горелова всегда менялся голос. Гравитация, объяснял он, — единственная из известных сил, которая может «протекать» с листа в окружающее его многомерное пространство. И именно поэтому она так невероятно слаба по сравнению со всеми остальными силами природы. Маленький магнит на холодильнике удерживает скрепку против притяжения целой планеты. Целая Земля, шесть секстиллионов тонн вещества, — и её притяжение проигрывает кусочку намагниченного железа. Почему? Потому что, говорил Горелов, гравитация утекает. Большая её часть уходит в другие измерения, и до нас доходит только слабый остаток.

«А теперь, — говорил он, и в этот момент Илья, двадцатилетний студент, всегда чувствовал холодок по спине, — представьте, что этот лист не один. Что совсем рядом с ним, на расстоянии меньше миллиметра, — меньше толщины человеческого волоса, — лежит другой лист. Другая брана. Другая вселенная. Со своими звёздами, своими планетами. Может быть, со своей жизнью. И мы её не видим, не слышим, не можем потрогать. Её свет бежит по её листу, наш — по нашему. Мы можем пройти сквозь неё и не заметить. Она может быть прямо здесь, в этой аудитории».

Он обводил рукой пыльную комнату со старыми партами, исписанной доской и окном, за которым шумел Университетский проспект.

«Единственное, что может проникнуть с её листа на наш, — это гравитация. Мы её не видим, но мы её чувствуем. Её притяжение».