Сфинкс Северный – БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени (страница 8)

Под постом было одиннадцать ответов. Почти все — в том ключе, какого Илья и ожидал. «У вас дрожит монтировка». «Проверьте фокус». «Это атмосфера, в Новосибирске в октябре всегда так». «Бетельгейзе опять собралась взрываться? Ну-ну, мы это уже проходили». «Предлагаю перенести тему в „Курилку“». Последний ответ был от модератора: «Тема переносится в раздел „Дискуссии“. Пётр, без обид: на любительском оборудовании такие выводы делать преждевременно».

Автор больше ничего не написал.

Илья сидел перед экраном, и у него медленно холодели руки.

Три с лишним тысячи километров. Новосибирск и Кавказ. Профессиональный телескоп на горе и любительский — на даче под Новосибирском. Совершенно разные приборы, разные небеса, разные люди, никак друг с другом не связанные. И одно и то же.

Это не его прибор. Кравец был прав.

Это не прибор Петра из Новосибирска.

Это — звезда.

Где-то внизу, в посёлке, проехала машина, и свет её фар пробежал по потолку. Илья не шевелился. Он смотрел на графики, а в голове у него звучал голос Горелова — молодой, хрипловатый от сигарет, тот самый голос из пыльной аудитории на четвёртом этаже:

«Звезда может услышать соседний мир раньше, чем мы».

Он встряхнул головой, прогоняя голос. Глупости. Горелов тут ни при чём. Расширение линий можно объяснить десятком способов, и ни один из них не требует никаких бран. Усиление конвекции. Какая-нибудь неизвестная мода пульсаций. Новый выброс вещества, который ещё не успел превратиться в пыль. Магнитная активность. Да мало ли что. Звёзды — сложные системы. Девяносто пять процентов, сказал Кравец. Девяносто пять процентов мы не понимаем.

Но одно теперь было ясно. Это не ошибка. Это не его воображение. Это происходило на самом деле — там, в пятистах пятидесяти световых годах, пять с половиной веков назад. И кто-то ещё, кроме него, это видел.

Он нажал «Ответить».

«Пётр, добрый вечер. Меня зовут Илья Ланской, я сотрудник Специальной астрофизической обсерватории РАН, занимаюсь спектральным мониторингом альфы Ориона. Видел ваши графики. Вы не ошиблись. Я наблюдаю то же самое на профессиональном оборудовании с 28 октября. Не могли бы вы прислать мне ваши исходные данные? Мой адрес ниже. И, пожалуйста, — продолжайте снимать».

Он перечитал сообщение. Потом подумал и стёр слова «Вы не ошиблись». Они звучали слишком громко. Слишком определённо. Как приговор.

Потом посмотрел на экран ещё раз — и вернул их обратно.

И нажал «Отправить».

Глава 3. Доклад

Пётр ответил через сорок минут — в четыре утра по Кавказу, в восемь по Новосибирску.

Илья ещё не спал. Он сидел на кухне в свитере и пальто, потому что отопление так и не включили, и смотрел, как за окном медленно, нехотя светлеет небо над горой. Телефон коротко звякнул. Почта.

«Илья Сергеевич, здравствуйте. Не скрою, ваше письмо меня очень обрадовало, хотя радоваться тут, может быть, и нечему. Высылаю всё, что есть: сырые кадры, калибровки, мои журналы наблюдений с весны. Там же описание прибора, если вам интересно, — с фотографиями, чтобы вы не думали, что я его из картона склеил. Немного о себе, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Мне шестьдесят восемь лет. Сорок лет проработал инженером в Институте ядерной физики в Академгородке, собирал детекторы для физиков — калориметры, дрейфовые камеры, всякую такую тонкую механику. На пенсии занялся небом, потому что всю жизнь мечтал, а времени не было. Спектрограф собрал сам, решётку покупал у знакомых из оптического института. Своему прибору я, простите, верю больше, чем модератору форума. Но и себе не до конца верю, поэтому и написал. Если вы видите то же самое — значит, я не сошёл с ума. Это хорошая новость. Плохая новость — значит, со звездой действительно что-то происходит. Буду снимать каждую ясную ночь. У нас сейчас морозы, небо хорошее. С уважением, Пётр Андреевич Зубков».

К письму был приложен архив. Илья скачал его, распаковал, открыл описание прибора. На фотографиях был запечатлён аккуратный металлический ящик, выкрашенный чёрной матовой краской, с аккуратными надписями от руки на каждом разъёме, закреплённый на большом самодельном телескопе в деревянном сарайчике с откидной крышей. Сарайчик стоял посреди заснеженного огорода. На заднем плане виднелись яблони, укрытые мешковиной, и край бревенчатой бани.

Илья посмотрел на этот сарайчик и неожиданно почувствовал к незнакомому человеку острую, почти родственную нежность.

Весь следующий день он сравнивал данные. Это заняло больше времени, чем он думал: приборы были разные, программы обработки — разные, даже шкалы, в которых они измеряли ширину линий, отличались. Приходилось переводить, пересчитывать, учитывать разное разрешение. Но к вечеру картина стала ясной, и она была именно такой, какой он боялся её увидеть.

Две кривые — его и Петра — шли рядом. Точки Петра были разбросаны шире, погрешности у них были больше, но они ложились на ту же линию. Расширение линий железа началось где-то в середине сентября — за месяц до того, как Илья его заметил. Сначала незаметно. Потом всё быстрее. И не останавливалось.

У Петра была ещё одна вещь, которой не было у Ильи: наблюдения за всё лето, каждую неделю, без пропусков, пока Кавказ тонул в облаках. И по этим наблюдениям было видно, что в июле и августе всё было нормально. Никаких аномалий. Звезда дышала, как дышала всегда.

А потом, в сентябре, — перестала.

Илья построил общий график, сохранил его, распечатал в трёх экземплярах на старом принтере, который скрипел и жевал бумагу. Положил распечатки в папку.

До возвращения Дементьева оставалось три дня.

* * *

Кабинет директора Специальной астрофизической обсерватории находился на втором этаже лабораторного корпуса в Нижнем Архызе — серого четырёхэтажного здания, построенного в начале семидесятых в лучших традициях советского научного модернизма: длинные ряды окон, бетонные козырьки, мозаика на торцевой стене. Мозаика изображала человека в развевающемся плаще, протягивающего руки к звёздному небу, — то ли Прометея, то ли Гагарина, то ли просто абстрактного Учёного. За пятьдесят лет смальта местами осыпалась, и у человека в плаще не хватало половины лица. Кто-то из молодых сотрудников однажды пошутил, что он так и не дотянулся до звёзд, потому что ему отбили голову бюрократией. Шутку запомнили.

Илья поднимался по лестнице в девять сорок пять утра шестнадцатого ноября, держа под мышкой папку с распечатками.

На лестнице пахло мокрой штукатуркой и кофе из автомата на первом этаже. Навстречу ему спускалась Лена Самойлова, та самая, которую он подменял на лекции, — невысокая, быстрая, с вечно растрёпанным хвостом рыжих волос.

— Илья Сергеевич! Спасибо вам огромное за лекцию. Мне потом учительница звонила, сказала, дети в восторге. Особенно одна девочка, Амина, кажется. Говорит, она теперь хочет стать астрономом.

— Пусть лучше станет врачом, — сказал Илья. — Больше пользы. И больше платят.

Лена засмеялась, но потом посмотрела на папку у него под мышкой, на его лицо — и смеяться перестала.

— Вы к Палычу?

— К нему.

— Это насчёт Бетельгейзе? — Она понизила голос. — Мне Рустам говорил…

Илья вздохнул. Рустам, как выяснилось, говорил всем. Добрый, честный, совершенно не умеющий молчать Рустам.

— Насчёт неё.

— Удачи, — сказала Лена серьёзно. — Он сегодня не в духе. Ему в Москве опять урезали бюджет на следующий год.

* * *

Секретарша Дементьева, Людмила Ивановна, полная женщина с высокой причёской, которая работала в этой приёмной ещё при прежнем директоре и, вероятно, будет работать и при следующем, кивнула Илье на стул у стены и продолжила стучать по клавиатуре.

— Виктор Палыч разговаривает с Москвой. Подождите немножко.

Илья сел. Из-за двойной двери кабинета доносился приглушённый голос директора — ровный, вежливый, но с той особой натянутостью, которая появляется у людей, когда они разговаривают с начальством, которое им очень не нравится. Слов было не разобрать. Только интонации: «да… разумеется… понимаю… но вы же понимаете, что…»

Над столом Людмилы Ивановны висел календарь с видами Кавказа. Ноябрь был представлен фотографией Эльбруса на закате — розовые снега, синие тени, одинокий альпинист на гребне.

Илья ждал двадцать минут.

Потом голос за дверью смолк, через мгновение что-то стукнуло — то ли трубку положили слишком резко, то ли ладонью по столу, — а ещё через минуту дверь открылась, и на пороге появился сам директор.

Виктору Павловичу Дементьеву было шестьдесят два года. Он был высок, широкоплеч, с крупной седой головой и квадратным подбородком — внешность, которая больше подошла бы генералу или директору металлургического комбината, чем учёному. Когда-то он и был учёным, причём хорошим: в девяностые годы его работы по горячим звёздам-гигантам цитировали по всему миру, а его докторская диссертация до сих пор лежала на полке у половины спектроскопистов страны. Но двадцать лет назад, когда прежний директор ушёл на пенсию, а обсерватория оказалась на грани закрытия, Дементьев согласился «временно» занять кресло. Временное стало постоянным. Обсерваторию он спас — выбил деньги на новое зеркало, на ремонт башни, на зарплаты. А наукой с тех пор почти не занимался. Говорили, что он об этом жалеет. Говорили, что не жалеет нисколько. Сам он об этом не говорил никогда.