Сфинкс Северный – БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени (страница 5)

— Домой, — строго сказал Кравец. — Двенадцать часов. Мы договорились.

* * *

Домой он не поехал.

Вечером того же дня он должен был читать лекцию в экскурсионном центре обсерватории. Это была обязанность, которую сотрудники распределяли между собой по очереди и которую почти все терпеть не могли. Каждый вечер, кроме понедельника, к подножию горы привозили туристов — из Черкесска, из Кисловодска, из Пятигорска, иногда даже из Москвы и Петербурга. Им показывали башню БТА, водили вокруг телескопа, а потом усаживали в маленький зал с проектором и раскладными стульями, и кто-нибудь из научных сотрудников рассказывал им о Вселенной. Час, не больше. С картинками.

В этот вечер очередь была не Ильи. Должна была читать Лена Самойлова из отдела звёздной спектроскопии, но у Лены заболел сын, и она в обед позвонила Илье и попросила подменить.

— Илья Сергеевич, ну пожалуйста. Там школьники из Черкесска, восьмой класс. Тридцать человек. Я бы не просила, но больше некого — все в разъездах.

Илья согласился. Отчасти из вежливости. Отчасти потому, что после трёх дней в подвале с Кравцом ему хотелось увидеть живых людей, которые не спрашивают его, сколько он спал.

Школьники оказались такими, какими и бывают школьники в восьмом классе: шумными, разрумянившимися от холода, с телефонами в руках. Две учительницы, молодая и пожилая, рассаживали их по стульям, шикали, пересчитывали по головам. Кто-то в заднем ряду тайком доедал чипсы. Кто-то фотографировал плакат с туманностью Ориона на стене. Девочка в красной шапке с помпоном сидела в первом ряду и смотрела на Илью с таким серьёзным, почти требовательным вниманием, что ему стало немного не по себе.

Он включил проектор.

Обычно сотрудники читали одну и ту же стандартную лекцию — «Обсерватория и её история» — с фотографиями строительства, рассказом о том, как везли зеркало через горы, как его шлифовали, как первые наблюдения проводили в шестидесятые. Илья такую лекцию читать не стал. Он вывел на экран одну-единственную фотографию: тёмное ночное небо, а на нём — Орион.

— Кто знает это созвездие? — спросил он.

Несколько рук поднялось.

— Орион!

— Правильно. Это Орион, небесный охотник. Сейчас, в ноябре, он встаёт поздно вечером на востоке, а зимой виден почти всю ночь. Вот его пояс — три звезды в ряд. Вот его меч. А вот здесь, вверху слева, — его плечо. Видите красную звезду?

— Бетельгейзе, — уверенно сказала девочка в красной шапке.

Илья посмотрел на неё с интересом.

— Правильно. Как тебя зовут?

— Амина.

— Ты интересуешься астрономией, Амина?

— Немножко, — сказала она и покраснела, но взгляда не опустила.

— Тогда ты, может быть, знаешь, чем эта звезда знаменита?

— Она скоро взорвётся.

По залу прокатился смешок. Кто-то из мальчишек в заднем ряду изобразил звук взрыва. Пожилая учительница строго шикнула.

— Это правда, — сказал Илья, когда стало тихо. — Почти. Давайте я вам расскажу, что значит «скоро» для звезды.

Он рассказывал, и с каждой минутой его голос становился всё увереннее, а зал всё тише. Он умел это — когда хотел. Когда-то, давно, когда он был аспирантом в Москве, его научный руководитель говорил: «Ланской, тебе бы не в науку, а в лекторы. Ты рассказываешь лучше, чем думаешь». Это была одновременно похвала и упрёк, и Илья тогда обиделся. А сейчас, в маленьком зале у подножия горы, под гудение проектора, он рассказывал и сам себя слушал.

Он рассказал, что звёзды рождаются из огромных облаков холодного газа и пыли — вот таких, как туманность в мече Ориона, где прямо сейчас, пока они сидят здесь, рождаются новые солнца. Что газ сжимается под собственной тяжестью, нагревается, и когда температура в его центре достигает десяти миллионов градусов, водород начинает превращаться в гелий. Это называется термоядерным синтезом — тем самым, который люди сто лет пытаются приручить на Земле и всё никак не могут. А звёзды делают это просто так, миллиарды лет подряд, без всяких инженеров.

— Наше Солнце — обычная, средненькая звезда. Оно светит уже четыре с половиной миллиарда лет и будет светить ещё примерно столько же. А потом раздуется, станет красным гигантом, проглотит Меркурий и Венеру, может быть, Землю, а потом сбросит оболочку и остынет. Тихо и спокойно. Как старик, который засыпает в кресле у камина.

Он переключил слайд. На экране появилось изображение, которое он сам очень любил: Бетельгейзе, снятая крупнейшим наземным телескопом на свете, — не точка, а самый настоящий диск, неровный, пятнистый, будто огромный оранжевый апельсин, на котором проступали тёмные и светлые пятна.

— А вот это — Бетельгейзе. Это одна из очень немногих звёзд, у которых мы можем разглядеть поверхность. Потому что она огромна. Если бы мы поставили её на место нашего Солнца, её поверхность оказалась бы где-то за орбитой Марса. Земля бы плавала внутри неё. Масса у неё — примерно в пятнадцать-двадцать раз больше солнечной. А тяжёлые звёзды живут совсем не так, как лёгкие. Они живут быстро и умирают громко.

— Как рок-звёзды, — сказал кто-то сзади.

Зал засмеялся. Илья тоже улыбнулся.

— Точно. Как рок-звёзды. Наше Солнце проживёт десять миллиардов лет. А Бетельгейзе — всего около десяти миллионов. В тысячу раз меньше. И почти вся её жизнь уже позади. Она уже сожгла весь водород в своём ядре. Потом начала сжигать гелий, превращая его в углерод и кислород. А потом, когда кончится гелий, она начнёт сжигать углерод. Потом неон. Потом кислород. Потом кремний. И каждый следующий этап будет короче предыдущего. Водород горел у неё миллионы лет. Гелий — сотни тысяч. Углерод — сотни лет. Кислород — месяцы. А кремний…

Он сделал паузу.

— Кремний сгорает примерно за неделю.

В зале было совсем тихо. Даже тот, кто доедал чипсы, перестал шуршать.

— И из кремния получается железо. А железо — это тупик. Из железа нельзя получить энергию, хоть ты его сжигай, хоть сплавляй. Это как пытаться растопить печь пеплом. Ядро звезды превращается в железный шар размером с Землю, но весом больше нашего Солнца. Этот шар больше не может себя поддерживать. Ему нечем сопротивляться собственной тяжести. И тогда, за долю секунды — быстрее, чем вы успеете моргнуть, — он обрушивается сам в себя. Шар размером с Землю сжимается до шарика размером с город. Километров двадцать в поперечнике. Это называется коллапс.

— А потом? — прошептала Амина.

— А потом звезда взрывается. Внешние слои, которые падали внутрь, отскакивают от этого сверхплотного ядра, как мячик от бетона, и разлетаются во все стороны со скоростью в десятки тысяч километров в секунду. За несколько дней такая звезда излучает больше света, чем все сто миллиардов звёзд нашей Галактики вместе взятые. Это называется сверхновая.

Он переключил слайд. На экране появилось клубящееся облако — сеть красных, оранжевых и зелёных нитей вокруг голубоватого сияния в центре.

— Это Крабовидная туманность. То, что осталось от звезды, которая взорвалась почти тысячу лет назад. В тысяча пятьдесят четвёртом году, летом. Мы это знаем точно, потому что её видели. Китайские придворные астрономы записали в своих летописях, что в созвездии Тельца появилась «звезда-гостья» — такая яркая, что её было видно днём, при солнце, двадцать три дня подряд. А ночью — почти два года. Её видели японцы. Её, вероятно, видели арабские астрономы и индейцы в Северной Америке — там на скале нашли рисунок, где рядом с полумесяцем нарисована яркая звезда. Её не записали в Европе — может быть, потому, что в Европе считали, что небо неизменно и совершенно, и что там не может появиться ничего нового. Если видишь в небе то, чего там быть не может, — лучше промолчать.

Он произнёс эту фразу как шутку, но в последний момент она прозвучала совсем не шутливо. Он и сам это услышал.

— А в центре этой туманности, — продолжал он, — до сих пор крутится то, что осталось от ядра той звезды. Нейтронная звезда. Шарик километров двадцать в поперечнике, тяжелее Солнца, который делает тридцать оборотов в секунду. Чайная ложка его вещества весит столько же, сколько гора Эльбрус. И он посылает нам сигналы, как маяк: тик-тик-тик, тридцать раз в секунду. Мы называем такие объекты пульсарами.

Он помолчал.

— И вот что я вам хочу сказать. Самое главное. Всё железо в вашей крови. Весь кальций в ваших костях. Кислород, которым вы дышите. Углерод, из которого сделаны ваши клетки. Золото в серёжках у ваших учительниц. — Пожилая учительница машинально дотронулась до уха, и школьники захихикали. — Всё это когда-то родилось внутри звёзд. Таких, как Бетельгейзе. А потом звёзды взорвались и разбросали это вещество по Вселенной. Из него потом сложились новые звёзды, новые планеты. Наше Солнце. Наша Земля. Мы с вами. Мы — это пепел звёзд, которые умерли до нас. Это не поэзия. Это физика. Доказанная, проверенная, посчитанная до последнего атома.

Он видел, что они слушают. По-настоящему слушают. Даже мальчишки сзади. Даже учительницы.

— Так когда взорвётся Бетельгейзе? — спросил наконец кто-то из середины зала. Высокий парень в спортивной куртке.

Илья помедлил.

Он знал правильный ответ. Он сам давал его десятки раз — на лекциях, в интервью, в коротком сюжете для Первого канала семь лет назад. Правильный ответ звучал так: никто не знает точно, но, скорее всего, в ближайшие сто тысяч лет. Может быть, завтра. Может быть, через сто тысяч лет. Для звезды это одно и то же — мгновение. А для нас — почти наверняка не при нашей жизни.