Сфинкс Северный – БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ : Первые тени (страница 3)
Они выпили. Рустам стал собираться — смена его кончилась, и через полчаса за ним должен был прийти дежурный автобус. Илья остался. Он сказал, что хочет ещё посидеть над данными, и это была правда, но не вся. Ему не хотелось ехать вниз, в посёлок, в квартиру, где в холодильнике лежала половина вчерашней пиццы, а на столе — недописанная заявка на грант. Ему хотелось остаться здесь, рядом с ней, хотя её и закрыли облака.
Когда Рустам ушёл, в башне стало совсем тихо. Только гудел вентилятор компьютера да изредка потрескивали, остывая, металлические конструкции купола.
Илья открыл новое окно и сделал то, что откладывал всю ночь. Он выгрузил кривую блеска Бетельгейзе — не свою, а ту, что собирали любители астрономии со всего мира в международной базе переменных звёзд. Тысячи людей — школьные учителя в Новой Зеландии, пенсионеры в Аризоне, студенты в Индии, инженеры в Польше — каждую ясную ночь выходили во двор, смотрели на Бетельгейзе и сравнивали её на глаз или с помощью простых приборов с соседними звёздами. Сами по себе их оценки были неточными, но их было так много, что вместе они давали картину почти профессионального качества. Илья давно убедился: если со звездой что-то происходит, любители часто замечают это раньше профессионалов. Просто потому, что их больше и они смотрят каждую ночь.
Он построил график за последние три месяца.
Блеск был в норме. Чуть-чуть ниже среднего, но в пределах обычных колебаний. Никакого потускнения. Никаких скачков. Кривая шла ровно, спокойно, как ни в чём не бывало.
Илья откинулся на стуле и долго смотрел в тёмный потолок башни.
Это было хуже, чем если бы любители что-то увидели. Если бы звезда тускнела, у него было бы объяснение: новая пыль, новый выброс, всё как в двадцатом году, только сильнее. Но звезда светила как обычно. Она просто перестала дышать — и при этом продолжала светить. Как человек, у которого остановилось сердце, а он продолжает улыбаться и разговаривать.
«Так не бывает», — сказал он себе в который раз.
Но он уже знал, что сделает дальше.
* * *
Без пяти шесть он открыл почту.
Письмо он писал долго, почти час, стирая и переписывая каждую фразу. Нужно было сказать главное и не сказать лишнего. Нельзя было написать «со звездой что-то происходит» — это звучало бы как у блогеров, которые семь лет назад кричали о конце света. Нельзя было написать «я обнаружил аномалию» — Дементьев первым делом спросит: «А ты уверен, что это не ты аномалия, Ланской?» Нужен был язык сухой, точный, без единого прилагательного. Язык, которым пишут статьи.
В конце концов получилось так:
«Виктор Павлович, доброе утро. По результатам наблюдений на „Цейсс-1000“ в ночь на 28 октября в спектрах альфы Ориона зарегистрировано систематическое отклонение лучевой скорости от фазы основного периода пульсаций (около 2,3 км/с в сторону приближения) при неизменной стабильности инструментальной шкалы — контроль по теллурическим линиям кислорода. Одновременно отмечено симметричное уширение профилей ряда линий железа, не объяснимое конвективным шумом. Кривая блеска (база любительских наблюдений) изменений не показывает. Считаю необходимым запросить у программного комитета дополнительное время на БТА и связаться с группами, ведущими независимый мониторинг. Готов доложить подробно. Ланской».
Он перечитал письмо трижды. Потом убрал слово «необходимым» и заменил его на «целесообразным». Потом вернул «необходимым». Потом нажал «Отправить».
Письмо ушло с лёгким шорохом, и Илье на мгновение стало легче — так бывает, когда переложишь тяжёлую сумку из одной руки в другую. Тяжесть та же, но какое-то время кажется, что её меньше.
Он выключил компьютер, оделся и вышел из башни.
Снаружи было серо. Облака лежали низко, укрыв вершины, и сквозь них просачивался мутный, водянистый рассвет. Было холодно и сыро; в воздухе висела мелкая морось, которая ещё не решила, стать ли ей дождём или снегом. Большой купол БТА в этом свете казался не серебристым, а свинцовым. Где-то внизу, в долине, лаяла собака.
Илья остановился у машины и посмотрел на восток, туда, где за облаками сейчас должен был стоять Орион. Ничего не было видно. Только серое, плотное, низкое небо.
Он вдруг вспомнил, что так и не ответил Вере.
Он достал телефон, открыл сообщение: «Пап, а ты приедешь на Новый год? Мама спрашивает». Пальцы зависли над экраном. Хотелось написать что-то настоящее — не «постараюсь», не «посмотрим», не «я тебе позвоню». Что-то такое, что Вера прочитала бы и поняла: он думает о ней, даже когда сидит ночами над своими звёздами. Особенно когда сидит над звёздами.
Он написал: «Приеду. Обязательно. Целую».
Подумал — и добавил смайлик. Неловкий, жёлтый, улыбающийся. Вера, наверное, посмеётся над ним — у отцов всегда не те смайлики. Пусть смеётся.
Он сел в машину, завёл мотор и включил обогрев. Стёкла медленно оттаивали. Сквозь проступающее лобовое стекло, в разрыве облаков над хребтом, на мгновение — на одно короткое мгновение — блеснула красная точка.
А потом облака сомкнулись, и он поехал вниз, сорок с лишним поворотов, сквозь буковый лес, туда, где в посёлке уже зажигались первые утренние окна. Он ехал и думал о том, что за пятьсот пятьдесят лет, которые этот свет летел до Земли, там, на месте звезды, могло случиться всё что угодно. Свет, который он видел сегодня, ушёл от неё, когда на Руси правил Иван Третий и ещё не было открыто Америки. Он видел не звезду, а её старую фотографию. Письмо, отправленное пять с половиной веков назад.
И в этом письме впервые за шесть лет было что-то, чего он не мог прочитать.
Глава 2. Сбой пульсации
Ответ от Дементьева пришёл через четыре дня и состоял из одной строки.
«Илья Сергеевич, получил. Я в Москве до пятнадцатого, обсудим по возвращении. Пока продолжайте наблюдения. В. Д.».
Илья прочитал его утром, стоя в очереди в единственном на весь посёлок продуктовом магазине, где пахло свежим хлебом, стиральным порошком и мокрыми куртками. Перед ним пожилая женщина в пуховом платке долго и обстоятельно выбирала между двумя одинаковыми пачками гречки, переворачивая их и разглядывая даты. Продавщица Зарема терпеливо ждала, подперев щёку рукой. Радио над прилавком бормотало о том, что в Ставрополье ожидаются заморозки, а курс рубля снова немного подрос.
«Продолжайте наблюдения».
Илья убрал телефон в карман. Что ж, по крайней мере, Дементьев не написал «не выдумывайте». Это уже было много. Виктор Павлович за двадцать лет директорства научился одной простой вещи: ничего не запрещать и ничего не разрешать письменно, пока не поговоришь лично. В бумагах у него всегда царил безупречный нейтралитет, а все решения принимались в кабинете, за закрытой дверью, под тиканье старинных настенных часов, подаренных обсерватории когда-то немецкими коллегами. Немецкие коллеги давно перестали приезжать, а часы продолжали тикать.
— Илья Сергеевич, вам как всегда? — спросила Зарема, когда очередь дошла до него.
— Как всегда.
Как всегда означало: батон, пачку чёрного чая, десяток яиц, банку тушёнки и плитку горького шоколада. Зарема сложила всё в пакет, не дожидаясь, пока он перечислит. В Нижнем Архызе жило около тысячи человек, и почти все друг о друге знали всё — кто что ест, кто с кем развёлся, у кого внук поступил в Ростов, а у кого сын уехал на заработки в Москву и не звонит. Об Илье здесь знали, что он астроном, что живёт один, что дочь у него в Москве и что он «немного не от мира сего». Последнее говорилось без осуждения, почти с нежностью, как говорят о безобидных городских сумасшедших и деревенских поэтах.
— Говорят, у вас там опять звезда барахлит, — сказала Зарема, отсчитывая сдачу.
Илья замер.
— Кто говорит?
— Да Рустам говорил. У него тётя мне соседка. Говорит, Илья Сергеевич всю ночь сидел, глаз не сомкнул, — она понизила голос: — Что, опять взрываться будет? Как тогда, при ковиде?
Илья посмотрел на неё — на её круглое доброе лицо, на золотую серёжку в ухе, на пакет в своей руке. Где-то внутри он вдруг ясно понял, как это всё будет происходить, если будет. Не через пресс-релизы, не через научные журналы и не через телевизор. Через тётю Рустама, которая соседка Заремы. Через очередь за гречкой.
— Не будет, — сказал он и улыбнулся. — Просто прибор капризничает.
— Ну и слава богу, — сказала Зарема. — А то у меня внучка спрашивала. Ей в школе рассказывали, что если звезда рядом взорвётся, то нас всех радиацией накроет.
— Не накроет. Она далеко. Очень далеко.
— Вот и я ей так сказала.
Он вышел из магазина в мокрый ноябрьский полдень. Над посёлком висели облака, по склонам гор ползли клочья тумана, похожие на дым от далёких костров. Река Большой Зеленчук шумела внизу, за домами, — шумела, как шумела здесь тысячи лет назад, когда ни посёлка, ни телескопа, ни людей ещё не было, а Бетельгейзе так же висела в небе красной точкой, только чуть-чуть ярче, потому что была на несколько тысяч лет моложе.
«Прибор капризничает», — повторил он про себя.
Именно это ему и предстояло доказать. Или опровергнуть.
* * *
Следующие две недели Илья занимался тем, что в научной среде называют «поиском систематики», а сам он про себя называл «копанием собственной могилы».
Принцип был прост. Если ты видишь в данных что-то невероятное, ты должен сначала испробовать все возможные способы объяснить это чем-то вероятным. Ошибкой прибора. Ошибкой программы. Ошибкой человека. Влиянием погоды, температуры, вибрации, электрических наводок, космических лучей, попадающих в матрицу, луны, подсвечивающей небо, и тысячи других мелочей, каждая из которых способна сыграть злую шутку. История астрономии полна громких открытий, которые потом оказывались вовсе не открытиями. Илья помнил их все — и часто рассказывал о них студентам, которых когда-то привозили сюда на летнюю практику.