Сесилия Ахерн – Люблю твои воспоминания (страница 46)

Я думаю о нас с Конором, о том, как быстро любовь сменилась ненавистью – хватило всего нескольких слов. О том, что в самые тяжелые моменты жизни, когда я оказывалась лицом к лицу со своими страхами, неизвестно откуда приходила отчаянная смелость, а слабость сменялась силой. Они все граничат друг с другом, эти противоположности, и изменяют нас и нашу жизнь в мгновение ока. Отчаяние отступает благодаря случайной улыбке незнакомца, уверенность превращается в страх в присутствии человека, вызывающего неловкость. Мне вспоминается сын Кейт, когда он шел, балансируя, по бревну, и в один миг его радость сменилась болью.

Папа перестает смеяться так внезапно, что это тревожит меня, и я зажигаю свет.

Кромешная темнота так быстро становится светом.

Папа смотрит на меня виновато, будто сделал что-то дурное, но боится признаться. Он откидывает одеяло и шаркает в ванную, схватив свою сумку и натыкаясь на мебель, не глядя мне в глаза. Я отворачиваюсь.

Папа возвращается в других пижамных штанах, зажав под мышкой полотенце. Я выключаю свет, мы оба теперь лежим молча. Свет так быстро снова стал темнотой. Продолжаю смотреть в потолок, чувствую себя потерянной, а ведь всего несколько минут назад я, казалось, обрела себя. Недавние ответы снова стали вопросами.

– Папа, я не могу заснуть, – жалуюсь я по-детски.

– Закрой глаза и посмотри в темноту, дорогая, – сонно отвечает папа, и голос его звучит как тридцать лет назад.

Спустя минуту раздается его тихий храп. Он проснулся – и вот уже снова спит.

Между двумя противоположностями висит пелена, всего лишь прозрачная ткань, которая предупреждает или утешает нас. Ты ненавидишь, но посмотри сквозь эту пелену, и ты увидишь возможность полюбить; сейчас тебе грустно, но посмотри сквозь нее, и ты увидишь радость. От абсолютного спокойствия – к полной неразберихе. Все меняется так быстро, не успеваешь и глазом моргнуть.

Глава двадцать седьмая

– Девочки, я попросила вас сегодня собраться, потому что…

– Кто-то умер.

– Нет, Кейт, – вздыхаю я.

– Прости, но твой голос звучал так мрачно… Ой! – вскрикивает она – видимо, Фрэнки ее как следует ущипнула за бестактность.

– Ну что, вы уже покатались на красном автобусе? – спрашивает Фрэнки.

Я сижу за столом в нашем номере, говорю по телефону с подругами. Они собрались в доме Кейт и слушают меня, включив громкую связь. Все утро мы с папой осматривали Лондон, я фотографировала его на фоне всего «английского»: красных автобусов, статуи Эрота, конной полиции, Букингемского дворца и совершенно не подозревавшего о выпавшей ему чести трансвестита.

Пока я звоню, папа лежит на кровати, смотрит телевизор, пьет бренди и хрустит чипсами «Принглз».

– Отлично! – кричит он в экран, услышав очередную шутку Брюса Форсайта.

Я устроила телефонную конференцию, чтобы поделиться с подругами последними новостями, а скорее надеясь на помощь и прося укрепить мой рассудок. Может быть, я слишком замечталась, но ведь девушке позволено мечтать!

– Одного из твоих детей только что стошнило на меня, – говорит Фрэнки. – Твоего ребенка только что стошнило на меня.

– О, это не рвота, просто немного слюней.

– Вот это слюни?!

Пауза.

– Фрэнки, ты омерзительна.

– Девочки, девочки, пожалуйста, не могли бы вы хотя бы в этот раз не пререкаться?

– Прости, Джойс, но я не могу продолжать этот разговор, пока оно не покинет помещение. Оно ползает вокруг, кусает вещи, забирается на вещи, пускает слюни на вещи. Это очень отвлекает. Кристиан не может за ним последить?

Я пытаюсь не рассмеяться.

– Не называй моего ребенка «оно»!.. Кристиан не может, он занят.

– Он смотрит футбол.

– Он не любит, когда его отвлекают, особенно ты.

– Что ж, ты тоже занята. Как мне сделать так, чтобы оно пошло ко мне на руки?

Пауза.

– Мальчик, иди сюда, – с опаской говорит Фрэнки.

– Его зовут Сэм. Ты его крестная мать, на тот случай, если ты и это забыла.

– Нет, это я не забыла. Только его имя. – Голос Фрэнки напрягается, как будто она поднимает что-то тяжелое. – Ничего себе! Чем ты его кормишь?

Сэм визжит как поросенок.

Фрэнки фыркает в ответ.

– Фрэнки, дай его мне. Я отнесу его к Кристиану.

– Итак, Джойс, – начинает Фрэнки, пока Кейт нет рядом, – я провела небольшое исследование по той информации, которую ты мне вчера дала, даже взяла с собой некоторые бумаги, подожди. – Раздается шелест бумаги.

– О чем речь? – спрашивает вернувшаяся Кейт.

– О том, что Джойс умудрилась попасть в голову американца и приобрела его воспоминания, навыки и знания, – отвечает Фрэнки.

– Что? – визжит Кейт.

– Я выяснила, что его зовут Джастин Хичкок, – радостно говорю я.

– Как? – спрашивает Кейт.

– Его фамилию я прочитала в программке вчерашнего балета, где танцевала его дочь, а имя… ну, я услышала его во сне.

Пауза. Я пытаюсь представить, какими взглядами они сейчас обмениваются.

– Что, черт возьми, происходит? – в замешательстве спрашивает Кейт.

– Поищи его в Интернете, Кейт, – командует Фрэнки. – Посмотрим, существует ли он.

– Поверьте мне, он существует, – уверяю я.

– Нет, дорогая, понимаешь, нам бы не хотелось думать, что ты спятила. Так что давай мы его поищем, а потом продолжим.

Я опираюсь подбородком на руки и жду.

– Пока Кейт там возится, я расскажу: я изучила проблему восприятия чужих воспоминаний…

– Что?! – пронзительно вскрикивает Кейт. – Восприятие чужих воспоминаний? Вы обе сошли с ума?

– Нет, только я, – устало говорю я, кладя голову на стол.

– Как это ни удивительно, оказалось, что тебя нельзя считать клинической сумасшедшей. По крайней мере не из-за этого. Я пошарила в Интернете и выяснила: не у тебя одной это бывает.

Насторожившись, я резко выпрямляюсь.

– Я нашла сайты, на которых есть интервью с людьми, признавшимися, что они видят воспоминания других людей, и приобретшими их способности или вкусы.

– Ох, вы обе меня просто обманываете, вы сговорились меня дурачить! Так я и знала, что просто так ты бы ни за что ко мне не заехала, Фрэнки.

– Мы ни о чем не сговаривались, – уверяю я Кейт.

– То есть ты на полном серьезе пытаешься меня убедить, что неким волшебным образом получила способности другого человека?

– Она говорит на латыни, французском и итальянском, – объясняет Фрэнки. – Но при чем тут волшебство? Думать так – действительно безумие.

– У Джойс что, и вкусы изменились? – Кейт еще не убеждена.

– Она теперь ест мясо, – как бы между делом говорит Фрэнки.

– Но почему вы считаете, что ей передались чьи-то способности? Почему она не могла сама выучить латынь, французский и итальянский и решить, что ей нравится мясо, как любому нормальному человеку? Если я неожиданно начну любить оливки и испытывать отвращение к сыру, это что, будет означать, что моим телом завладело оливковое дерево?

– Кейт, по-моему, ты не врубаешься. Почему ты считаешь, что оливковые деревья не любят сыр?