Сесилия Ахерн – Люблю твои воспоминания (страница 48)

Я улыбаюсь и смотрю на часы:

– А почему вы думаете, что я еще ничего не сделала?

Джастин прижимает трубку к уху и меряет шагами маленький кабинет в Национальной галерее. Три с половиной шага в одну сторону, пять шагов в другую – дальше телефонный провод не пускает.

– Нет, Саймон, нет, не «малые голландцы», а, я бы сказал, великие, – смеется он. – «Век Рембрандта и Франца Хальса». Я написал книгу на эту тему, так что материал мне отлично знаком. – Полунаписанная книга, которую ты забросил два года назад, лжец. – На выставке будут представлены шестьдесят работ, все созданы между тысяча шестисотым и тысяча шестьсот восьмидесятым годами.

Стук в дверь.

– Одну минуту! – кричит он.

Но дверь все равно открывается, и входит его коллега Роберта. Ей всего тридцать с небольшим, однако плечи ее всегда опущены, подбородок почти касается груди, а глаза потуплены, прибавляя Роберте несколько десятков лет. Она словно извиняется за свое присутствие в мире, пытаясь идти по жизни тихо и незаметно, и Джастин считал бы ее скромность достойной восхищения, если бы это не было так грустно.

В руках Роберта держит маленькую корзинку.

– Простите, Джастин, – шепчет она, – я не знала, что вы говорите по телефону. Это оставили для вас в приемной. Можно я положу ее сюда? Извините. – И она пятится назад, почти не производя шума, на цыпочках выходит из комнаты и беззвучно закрывает за собой дверь.

Джастин, успевший только кивнуть Роберте, пытается сосредоточиться на разговоре, продолжая с того места, где остановился.

– Портреты будут варьироваться от маленьких, одиночных, предназначенных для частных домов, до масштабных групповых портретов членов благотворительных учреждений и Национальной гвардии.

Он перестает расхаживать и с подозрением разглядывает корзинку. У него такое чувство, как будто из нее сейчас что-то выпрыгнет – прямо на него.

– Да, Саймон, в восточном крыле. Если тебе понадобится еще какая-нибудь информация, пожалуйста, позвони мне сюда, в кабинет.

Джастин поспешно прощается с коллегой, кладет трубку и не сразу снимает с нее руку. Может, позвонить в службу охраны?.. Маленькая корзинка выглядит в его затхлом кабинете инородно и сиротливо, как новорожденный младенец в люльке, оставленный на грязных ступенях приюта. Содержимое под плетеной ручкой накрыто клетчатой салфеткой. Джастин медленно поднимает салфетку, готовясь отпрыгнуть назад в любую секунду.

Около дюжины маффинов смотрят на него из корзинки.

Джастин быстро обводит взглядом кабинет, прекрасно зная, что он один, но неожиданный подарок создает ощущение чьего-то сверхъестественного присутствия. С сильно бьющимся сердцем он поворачивает корзинку: с обратной стороны к ней приклеен маленький белый конверт. Дрожащими руками Джастин довольно неуклюже отрывает его от корзины. Конверт не запечатан, и он быстро вытаскивает карточку. В центре картонного квадратика аккуратным почерком написано одно слово:

Спасибо

Глава двадцать восьмая

Джастин спешит по залам Национальной галереи то трусцой, то шагом, раздираемый волнением и чувством долга: чувство долга напоминает о правиле «бегать по залам запрещено», волнение гонит вперед. В душе Джастина ведут борьбу разные стороны его натуры – паинька и сорвиголова.

Наконец он настигает Роберту, идущую на цыпочках в библиотеку галереи. В библиотеке она работает вот уже пятый год.

– Роберта! – Сорвиголова спущен с привязи, Джастин нарушает правило «не кричать в залах», и его голос, достаточно громкий, чтобы от него завяли подсолнухи Ван Гога и треснуло зеркало на портрете четы Арнольфини, отдается эхом и отражается от стен и высоких потолков.

Услышав этот неприличный крик, Роберта замерла и медленно обернулась. Ее глаза широко распахнуты и полны ужаса, как у оленя, высвеченного фарами на дороге. Она краснеет будто маков цвет, поскольку полдюжины посетителей поворачиваются и смотрят на нее. Джастин немедленно начинает сожалеть о том, что нарушил кодекс ее правил, привлек к ней внимание, повел себя как отвратительный тюремщик на сторожевой башне, который направил на нее прожектор как раз в тот момент, когда она перелезала через забор. Он старается умерить свой шаг и пробует плавно скользить по полу, раскаиваясь в содеянном. Роберта прильнула к стене, подобно изящному вьющемуся растению, цепляющемуся за каменную кладку ограды, предпочитающему тень и не замечающему собственной красоты. Интересно, раздумывает Джастин, это работа в библиотеке так повлияла на ее поведение или же место библиотекаря в Национальной галерее казалось ей привлекательным в силу ее привычек?

– Да, – испуганно шепчет Роберта, широко раскрыв глаза.

– Простите, что окликнул вас так громко, – говорит он почти шепотом.

Ее лицо смягчается, а плечи немного расслабляются.

– Где вы взяли эту корзинку? – спрашивает Джастин.

– В приемной. Я возвращалась с перерыва, и Чарли попросил меня передать ее вам. Что-то не так?

– Чарли! Это тот парень, что стоит у входа в крыло сэра Пола Гетти?

Она кивает.

– Спасибо, Роберта! – Джастин машет ей и бросается к крылу Гетти, его сорвиголова и паинька снова столкнулись в высшей степени сбивчивой комбинации из бега и шага, корзинка покачивается в его руке.

– Закончила на сегодня, Красная Шапочка? – слышит он хриплый смешок.

Джастин, бегущий вприпрыжку с корзиной в руке, резко останавливается и, повернувшись, оказывается лицом к лицу с охранником Чарли, высоким, крупным парнем в форменном берете.

– Господи, Бабушка, какая у тебя некрасивая шляпка!

Чарли делает страшные глаза и скрючивает пальцы как когти.

– Чарли, я хотел спросить, кто дал тебе эту корзинку.

– Посыльный из… – Чарли подходит к своему столику, перебирает какие-то бумаги и достает карточ-ку с зажимом. – Из торгового центра «Хэрродс». По имени Чжан Вэй, – читает он. – А что? Маффины не понравились?

Джастин прищуривается:

– А откуда ты узнал, что там кексы?

Чарли отводит глаза:

– Я же должен был проверить, мистер Хичкок, правда? Это Национальная галерея. Я не имею права принять посылку, не зная, что в ней.

Джастин внимательно смотрит на заливающееся краской лицо Чарли, замечает крошки, застрявшие в уголках рта и просыпавшиеся на грудь. Сняв клетчатую салфетку, он считает кексы. Их одиннадцать.

– Ты не думаешь, что посылать человеку одиннадцать кексов – это как-то странно?

– Не знаю, мистер Хичкок. – Глаза бегают, плечи беспокойно подергиваются. – Никогда в жизни не посылал никому кексы.

– Разве не логичнее послать дюжину маффинов?

Чарли пожимает плечами и начинает пристально изучать всех входящих в галерею – гораздо внимательнее, чем обычно. Джастину ничего не остается, как уйти восвояси.

На Трафальгарской площади Джастин выхватывает из кармана мобильник.

– Алло?

– Бэа, это папа.

– Я с тобой не разговариваю.

– Почему?

– Питер рассказал мне, что ты наговорил ему вчера на балете! – Бэа по-настоящему гневается. – Ты весь вечер допрашивал его относительно его намерений.

– Я твой отец, я должен был так поступить.

– Ты поступил как какой-нибудь гестаповец! Клянусь, я не буду с тобой разговаривать, пока ты перед ним не извинишься.

– Извинюсь? – Джастин смеется. – За что? Я просто задал ему несколько вопросов. Бэа, он недостаточно хорош для тебя.

– Нет, он недостаточно хорош для тебя. Что ж, мне все равно, что ты о нем думаешь, это моя жизнь!

– Он зарабатывает на жизнь, собирая клубнику.

– Он консультант по компьютерным технологиям!

– Тогда кто собирает клубнику? – Кто-то точно собирает клубнику. – Что ж, дорогая, ты знаешь, как я отношусь к консультантам. Чем консультировать других, как сделать то-то и то-то, взяли бы да и сделали это сами.

– А ты? Ты лектор, куратор, обозреватель и консультант по искусству. Почему бы тебе не спроектировать здание или не нарисовать чертову картину самому! – кричит она. – А то только хвастаешься, как много ты об этом знаешь!

Хм. В этом есть доля истины.

– Дорогая, давай не будем сейчас ссориться.

– Я и не собираюсь. Но ты извинишься перед Питером, или я не буду отвечать на твои звонки! Жалуйся на свои маленькие трагедии кому-нибудь другому!

– Стой-стой! Только один вопрос.

– Папа, я…

– Ты-послала-мне-корзинку-с-дюжиной-маффинов? – выпаливает он.