Сесилия Ахерн – Люблю твои воспоминания (страница 36)
– Джойс?
– Прости. – Я прихожу в себя.
– Ты читаешь вслух путеводитель?
– Нет.
– Наша последняя поездка в Лондон состояла из похода в Музей мадам Тюссо и вечеринки в квартире у парня по имени Глория. Джойс, с тобой опять происходит то непонятное, да? То, о чем ты рассказывала?
– Да. – Я падаю в стоящее в углу кресло, чувствую под собой канат, привязанный к ручкам, чтобы отпугнуть желающих дать отдых ногам посетителей, и снова вскакиваю. Ухожу от старинного кресла, оглядываясь по сторонам в поисках камер наблюдения.
– Твое пребывание в Лондоне как-то связано с тем американцем?
– Да, – шепчу я.
– О Джойс…
– Нет, Фрэнки, послушай. Послушай, и ты поймешь. Я надеюсь на это. Вчера я кое-чего испугалась и позвонила папиному доктору по номеру, который буквально выгравирован на моих извилинах, как то и должно быть. Я ведь не могла ошибиться, правда?
– Правда.
– А вот и неправда. В результате я набрала английский номер, и девочка по имени Бэа подошла к телефону. Она увидела, что высветился ирландский номер, и подумала, что звонит ее отец. Из нашего короткого разговора я поняла, что ее отец американец, он находился в Дублине и должен был выехать в Лондон прошлой ночью, чтобы увидеть ее сегодняшнее выступление. И у нее светлые волосы. Я думаю, Бэа – та самая девочка, которую я все время вижу во сне – то на качелях, то в песочнице, и все время в разном возрасте – то малюткой, а то почти девушкой.
Фрэнки молчит.
– Я понимаю, что мои слова похожи на бред сумасшедшего, Фрэнки, но именно это со мной происходит. Объяснить я ничего не могу.
– Я верю, верю, – быстро говорит она. – Я знаю тебя почти всю свою жизнь – ты не могла бы такого выдумать. И все-таки, даже несмотря на то, что я воспринимаю твои слова всерьез, пожалуйста, подумай о том, что сейчас ты находишься в посттравматическом периоде. Быть может, то, что ты сейчас переживаешь, вызвано сильным стрессом?
– Я уже думала об этом. – Со стоном я обхватываю голову руками. – Мне нужна помощь.
– Хорошо. Гипотезу о сумасшествии будем рассматривать в самую последнюю очередь. Дай мне секунду подумать. – Фрэнки говорит с деловитостью секретарши, стенографирующей выступление босса. – Итак, ты видела в своих снах эту девочку, Бэа.
– Или не Бэа.
– Хорошо, давай предположим, что ты видела Бэа. В каком возрасте?
– С рождения и до… я не знаю, какого точно. Кажется, видела ее подростком.
– Хорошо, а кто еще был в сценах с Бэа?
– Другая женщина. С камерой.
– Но в них никогда не было твоего американца?
– Нет. Так что он, наверное, вообще никакого отношения к этому не имеет.
– Давай не будем ничего исключать. Итак, когда ты видишь Бэа и ту женщину с камерой, ты являешься частью картины или наблюдаешь за ними со стороны?
Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить: вижу, как мои руки толкают качели, держат другие руки, фотографируют девочку и ее мать в парке, чувствую, как на них попадает вода из разбрызгивателей и щекочет кожу…
– Нет, я часть этого. Я там, внутри.
– Хорошо. – Она замолкает.
– Что, Фрэнки, что?
– Я пытаюсь понять. Подожди. Хорошо. Итак, ты видишь ребенка, мать, и они обе видят тебя?
– Да.
– Ты могла бы сказать, что в своих снах ты глазами отца видишь, как эта девочка растет?
Кожа у меня покрывается мурашками.
– Боже мой, – шепчу я. – Американец?
– Я расцениваю твой ответ как положительный, – говорит Фрэнки. – Итак, мы что-то нащупываем. Не знаю, что именно, но что-то очень странное. Давай дальше. Что еще ты видишь во сне?
– Даже и не скажу, картинки проносятся так быстро.
– Постарайся вспомнить.
– Разбрызгиватели в саду. Пухлый маленький мальчик. Женщина с длинными рыжими волосами. Я слышу колокола. Вижу старые здания, витрины магазинов. Церковь. Пляж. Я на похоронах. Потом в колледже. Потом с женщиной и маленькой девочкой. Иногда женщина улыбается и держит меня за руку, иногда она кричит и хлопает дверьми.
– Хм… это, должно быть, твоя жена.
Я опускаю голову на руки:
– Фрэнки, это так нелепо звучит!
– Какая разница? Жизнь вообще штука нелепая.
– А другие картинки совсем уж абстрактные. Я не могу понять, что они значат.
– Вот что ты должна сделать: каждый раз, когда тебе привидится что-то или ты обнаружишь у себя неожиданное знание о том, чего не знала раньше, запиши это и расскажи мне. Я помогу тебе разобраться.
– Спасибо.
– Ты мне только что рассказывала про Банкетинг-хаус. А о чем еще ты вот так вдруг стала
– Э-э… В основном об архитектуре. – Я смотрю вокруг, а потом вверх, на потолок. – И о живописи. И еще латынь. Недавно я заговорила на латыни с Конором.
– О боже!
– Ага. Думаю, он считает, что меня пора сдать в психушку.
– Ну, мы не дадим ему этого сделать. Пока что. Итак, архитектура, искусство, языки. Ничего себе, Джойс, как будто ты прошла ускоренный университетский курс и получила образование, которого у тебя не было. Где та эстетически безграмотная девушка, которую я когда-то знала и любила?
Я улыбаюсь:
– Она все еще здесь.
– Так, еще одна вещь. Мой босс вызывает меня к себе сегодня днем. О чем пойдет речь?
– Фрэнки, я не ясновидящая!
Дверь на галерею открывается, и в нее врывается взволнованная девушка с гарнитурой на голове. Она подходит к каждой женщине на своем пути и что-то спрашивает. Наконец добирается до меня.
– Джойс Конвей? – запыхавшись, выпаливает она.
– Да, – отвечаю я и чувствую, как замирает и падает в груди сердце. Пожалуйста, только бы с папой все было хорошо. Господи, пожалуйста!
– Вашего отца зовут Генри?
– Да.
– Он хочет, чтобы вы присоединились к нему в артистической уборной.
– В какой уборной?!
– В артистической. Через несколько минут он будет в прямом эфире – с Майклом Эспелом и со своим предметом, и он хочет, чтобы вы присоединились к нему, потому что, по его словам, вы о нем больше знаете. Пожалуйста, пойдемте быстрее, потому что осталось очень мало времени, а вас еще нужно накрасить.
– В прямом эфире с Майклом Эспелом… – Я потрясенно замолкаю. В руке я все еще держу телефон. – Фрэнки, – растерянно говорю я, – быстро включай Би-би-си. Скоро ты увидишь, как я влипаю в крупные неприятности.
Глава двадцать первая
Переходя с шага на рысцу, я поспешаю за девушкой с гарнитурой. Нервничая и задыхаясь, влетаю в артистическую уборную и обнаруживаю там папу, сидящего в кресле гримера лицом к освещенному лампочками зеркалу, за воротник заправлена салфетка, в руке чашка с блюдцем. Его смахивающий на луковицу нос припудривают для крупного плана.