Сесилия Ахерн – Люблю твои воспоминания (страница 38)

Джастин изучает лицо Джойс и улыбается:

– Да. Ее зовут Джойс.

Маргарет и Этель охают и ахают.

На экране отец Джойс – или человек, которого Джастин принимает за такового, – поворачивается к Джойс и пожимает плечами:

– Как ты думаешь, дорогая? Сколько это будет деньжат?

Джойс натянуто улыбается:

– Не имею ни малейшего представления о том, сколько это стоит.

– Как вам нравится цена между тысячей пятьсот и тысячей семьсот? – спрашивает эксперт.

– Фунтов стерлингов? – ошеломленно спрашивает старик.

Джастин смеется.

Камера берет крупный план лиц Джойс и ее отца. Они поражены, потрясены настолько, что оба потеряли дар речи.

– Вот это впечатляющая реакция! – смеется Майкл. – Итак, этому столу выпала счастливая карта, а теперь давайте перейдем к столу с фарфором, чтобы увидеть, повезет ли кому-нибудь еще из наших коллекционеров.

– Джастин Хичкок, – вызывает девушка, сидящая за стойкой регистрации.

Комната затихает. Все смотрят друг на друга.

– Джастин! – повторяет она, повышая голос.

– Это, должно быть, вот он, на полу, – говорит Этель. – Ку-ку, – окликает она и пинает его своим ортопедическим ботинком. – Вы Джастин?

– Кто-то влюбился, о-о-о да, о-о-о да! – поет Маргарет, а Этель ритмично чмокает в такт.

– Луиза, – говорит Этель регистраторше. – Почему бы мне не пройти без очереди, пока этот молодой человек сбегает к Банкетинг-хаусу, чтобы увидеть свою девушку? Я устала ждать. – Она вытягивает левую ногу и болезненно морщится.

Джастин встает и отряхивает с брюк ворсинки ковра:

– Я вообще не понимаю, чего вы обе здесь ждете. Что вы собираетесь лечить? В вашем возрасте зубы следует оставлять на некоторое время у дантиста, а через недельку, глядишь, они уже будут готовы.

Он открывает дверь приемной, и тут в его голову летит пущенный меткой рукой прошлогодний номер журнала «Дом и сад».

Глава двадцать вторая

– Знаете, Луиза, это не такая уж плохая идея. – Джастин, идущий по коридору за регистраторшей, резко останавливается. Адреналин горячей волной растекается по его телу. – Я именно так и сделаю.

– Собираетесь оставить ваши зубы здесь? – сухо спрашивает она с сильным ливерпульским акцентом.

– Нет, я собираюсь в Банкетинг-хаус, – говорит он, чуть не подпрыгивая от возбуждения.

– Отлично, Дик. Можно, Анна тоже пойдет? Только давайте сначала спросим тетю Фанни. – Девушка сердито смотрит на Джастина, и его энтузиазм улетучивается. – Не знаю, куда это вы собрались, однако в этот раз вам сбежать не удастся. Пойдемте уж! Доктор Монтгомери будет недоволен, если вы опять пропустите прием. – И она подгоняет его дальше по коридору.

– Но постойте, Луиза. Зуб уже совсем прошел. Вообще не болит, поверьте. – И в подтверждение своих слов он клацает зубами. – Боли не чувствую. Так что же мне тут делать?

– У вас вон слезы на глаза выступили.

– Это не от боли, скорее от чувств. Я человек эмоциональный.

– Больной, у вас бред. Пойдемте. – Она ведет его дальше по коридору.

Доктор Монтгомери приветствует Джастина с бормашиной в руке.

– Здравствуйте, мистер Хичкок, – говорит он и начинает хохотать. – Опять пытались сбежать?

– Нет. Хотя да. То есть не совсем сбежать, но я понял, что должен быть в другом месте и…

Пока Джастин лепечет, крепкому доктору Монтгомери и его не менее сильной ассистентке удается усадить пациента в кресло, и к тому времени, как он заканчивает оправдываться, его уже обмотали защитной пелеринкой, а кресло начинает опускаться.

– Боюсь, что я не вполне усвоил вашу речь, Джастин, – радостно говорит доктор Монтгомери.

Джастин вздыхает.

– Вы сегодня не будете со мной драться? – Доктор Монтгомери с щелчком натягивает на руки хирургические перчатки.

– До тех пор пока вы не попросите меня сплюнуть.

Доктор Монтгомери смеется, и Джастин с неохотой открывает рот.

Красный огонек на камере гаснет, и я хватаю папу за руку.

– Папа, нам нужно идти, – настойчиво говорю я.

– Погоди, – отвечает папа громким шепотом. – Майкл Эспел сейчас вон там. Смотри, он стоит рядом со столом с фарфором, высокий, обаятельный, более привлекательный, чем я думал. Он оглядывается вокруг – наверняка хочет с кем-нибудь поговорить.

– Майкл Эспел очень занят, папа, он ведет телевизионную передачу в прямом эфире. – Я впиваюсь ногтями в папину руку. – Не думаю, что он так уж мечтает поговорить с тобой о нарциссах и гладиолусах.

Папа выглядит слегка задетым, и это не потому, что я поранила его ногтями. Он высоко задирает подбородок, который, как я знаю по опыту прошлых лет, связан невидимой нитью с его гордостью. Он готовится подойти к Майклу Эспелу, который стоит в одиночестве рядом со столом с фарфором, прижав палец к уху.

– Он должен купить новый слуховой аппарат, как тот, что ты купила для меня, – шепчет папа. – Отличная штука. Оп! Легко вынимается.

– Это наушник, папа. Он слушает, о чем говорят люди в аппаратной.

– Нет, я думаю, у него проблемы со слухом. Пойдем к нему, и помни, что нужно говорить громко и четко произносить каждое слово. У меня есть опыт в этих делах.

Я не даю ему пройти и смотрю на него самым устрашающим взглядом из всех возможных. Папа наступает на левую ногу и тут же поднимается почти на уровень моих глаз.

– Папа, если мы прямо сейчас отсюда не уйдем, мы окажемся в камере. Опять.

Папа смеется:

– Ох, не преувеличивай, Грейси.

– Я чертова Джойс, – шиплю я.

– Хорошо, чертова Джойс, не стоит так чертовски раздражаться.

– Я не думаю, что ты осознаешь серьезность нашего положения. Мы только что украли викторианскую мусорную корзину стоимостью тысяча семьсот фунтов из бывшего королевского дворца и сказали об этом в прямом эфире.

Папа бросает на меня быстрый взгляд, его мохнатые брови взлетают до середины лба. Я вижу в его глазах тревогу. А еще замечаю, что глаза немного слезятся и в уголках появились желтые пятнышки. Мысленно беру на заметку спросить его об этом позже, если нам не придется скрываться от правосудия. Или от Би-би-си.

Девушка с выпуска, за которой я бежала, чтобы найти папу, смотрит на меня с другого конца комнаты, широко раскрыв глаза. Сердце панически сжимается, и я бросаю быстрый взгляд по сторонам. Головы присутствующих поворачиваются, чтобы посмотреть на нас. Они знают.

– Папа, мы должны уйти. Думаю, они знают.

– Ничего страшного. Мы поставим корзинку на место, – храбро обещает он. – Мы даже не вынесли ее за пределы здания, в этом нет преступления.

– Ладно, сейчас или никогда. Быстро хватай ее, и выбираемся отсюда.

Я осматриваю толпу и убеждаюсь, что к нам не приближается парочка здоровенных охранников, похрустывая суставами и помахивая бейсбольными битами. Только молодая девушка с гарнитурой, но я уверена, что справлюсь с ней, а если нет – папа может ударить ее по голове своим тяжелым ортопедическим ботинком.

Папа хватает со стола корзину для мусора и пытается накрыть своим пальто. Пальто не закрывает ее и на треть, я делаю страшные глаза, и он сдергивает пальто с корзины. Мы идем сквозь толпу, не обращая внимания на поздравления и пожелания от людей, которые, похоже, думают, что мы выиграли в лотерее. Я вижу, что молодая девушка с гарнитурой тоже проталкивается через толпу.

– Быстрее, папа, быстрее.

– Я иду так быстро, как могу.

Мы доходим до двери зала, оставив толпу позади, и направляемся к главному входу. Перед тем как закрыть за собой дверь, я оглядываюсь и вижу, как молодая девушка с гарнитурой настойчиво говорит что-то в микрофон. Она бросается бежать за нами, но путь ей преграждают двое мужчин в коричневых комбинезонах, несущих по этажу шкаф. Я выхватываю корзину для мусора у папы из рук, и мы припускаем вниз по лестнице. Хватаем наши чемоданы в раздевалке и потом – влево-вправо, влево-вправо – бежим по мраморному полу передней.

Папа тянется к огромной позолоченной дверной ручке входной двери, и тут раздается крик: