Сесилия Ахерн – Люблю твои воспоминания (страница 21)

Пытаясь не повышать голос, Джастин вежливо говорит:

– Эй, я сегодня не в настроении. Вы не могли бы поиграть с кем-нибудь другим?

На лице мима появляется плачущая гримаса, он начинает играть на невидимой скрипке.

Джастин слышит смех и понимает, что вокруг собрались зрители. Чудесно. Только этого и не хватало.

– Да, очень смешно. Все, хватит.

Не обращая внимания на кривлянья мима, Джастин отходит от растущей толпы и продолжает высматривать на Меррион-роу красное пальто.

Рядом с ним снова появляется мим, которой теперь прикладывает ладонь ко лбу и смотрит вдаль, как будто в море. Стадо зрителей следует за ним, радостно блея. Пожилая чета японцев фотографирует их.

Джастин скрежещет зубами и говорит тихо, надеясь, что никто, кроме мима, его не услышит:

– Слушай, ты, козел, я что, похож на человека, которому сейчас весело?

Сквозь почти не разомкнувшиеся красные губы доносится хриплый голос с дублинским акцентом:

– Слушай, ты, козел, я что, похож на человека, которому на это не насрать?

– Отлично. Тогда получай. Не знаю, кого ты пытаешься изобразить – Марселя Марсо или клоуна Коко, но твоя маленькая уличная пантомима оскорбляет их обоих. Эта толпа, может, и считает твои движения, украденные из репертуара Марсо, забавными, но мне они такими не кажутся. В отличие от меня, они не знают, что тебе и в голову не приходит, что Марсо использовал эти жесты, чтобы рассказать историю или создать целостный образ-портрет персонажа. Что ты хочешь сказать зрителям, когда пытаешься вылезти из коробки, которую никто не видит? Да ничего, просто руками размахиваешь. Нет у тебя творческого подхода и техника хромает. Ты только портишь репутацию искусства пантомимы.

Мим моргает и продолжает идти навстречу невидимому сильному ветру.

– А вот и я! – кричит голос из-за толпы.

Вот и она! Она узнала меня!

Джастин переступает с ноги на ногу, пытаясь разглядеть ее красное пальто. Толпа оборачивается и расступается, открывая его глазам Сару, взволнованную этой сценой.

Мим повторяет очевидное разочарование Джастина, на его лице появляется выражение отчаяния, и он сгибается так, что руки повисают, свободно болтаясь, а ладони почти касаются земли.

– О-о! – стонут в толпе, и радостный блеск в глазах Сары меркнет.

Нервничая, Джастин пытается скрыть за улыбкой свое разочарование. Он проходит сквозь толпу, быстро приветствует Сару и торопливо ведет ее прочь от места действия, в то время как толпа хлопает, а некоторые даже бросают монеты в стоящий рядом контейнер.

– Тебе не кажется, что ты поступил несколько грубо? Может быть, тебе стоило дать ему немного мелочи? – говорит она, с извиняющимся видом глядя через плечо на мима, который стоит, закрыв лицо руками, его плечи неистово трясутся от притворных рыданий.

– Мне кажется, что этот господин в трико был несколько грубоват. – Джастин продолжает рассеянно смотреть по сторонам в поисках красного пальто, пока они идут в ресторан на обед, который Джастину теперь определенно хочется отменить.

Скажи ей, что плохо себя чувствуешь. Нет. Она врач, будет задавать слишком много вопросов. Скажи, что ты, к сожалению, все перепутал, и у тебя прямо сейчас лекция. Скажи ей, скажи!

Однако он продолжает идти рядом с Сарой, множество противоречивых мыслей бурлит в голове, глаза бегают, как у наркомана, нуждающегося в дозе. В небольшом подвальном ресторанчике их проводят к тихому столику в углу. Джастин пожирает глазами дверь. Кричи: «Пожар!» и беги!

Сара сбрасывает с плеч пальто, открывая соблазнительно обнаженные руки, плечи и шею, и придвигает свой стул ближе к его стулу.

Какое совпадение, что он снова – в буквальном смысле – столкнулся с женщиной из парикмахерской! Хотя, быть может, в этом нет ничего необычного: Дублин – маленький город. С тех пор, как живет здесь, он выяснил, что каждый дублинец в той или иной степени знаком чуть ли не со всеми своими согражданами или знает кого-то, кто является родственником того, кого кто-то когда-то знал. Но эта женщина!.. Пора перестать называть ее так. Он должен дать ей имя. Анжелина.

– О чем ты думаешь? – Сара наклоняется через стол и смотрит на него.

Или Люсиль.

– Кофе. Я думаю о кофе. Мне, пожалуйста, черный кофе, – говорит он официантке, убирающей с их стола. Он смотрит на значок с именем у нее на груди: Джессика. Нет, его женщину не могут звать Джессикой.

– Ты не будешь есть? – спрашивает огорченная и смущенная Сара.

– Увы, я не смогу остаться так долго, как рассчитывал. Мне нужно вернуться в колледж раньше, чем планировалось. – Нога Джастина качается под столом, ударяясь о крышку и заставляя дребезжать приборы.

Официантка и Сара с опаской на него смотрят.

– Понятно. Ну что ж поделаешь! – Сара изучает меню. – Я буду салат от шефа и бокал белого домашнего вина, пожалуйста, – говорит она официантке, а потом обращается к Джастину: – Мне нужно поесть, иначе я просто свалюсь, надеюсь, ты не против?

– Ну что ты, – улыбается он. Хотя ты и заказала самый большой салат в меню. Как насчет имени Сьюзан? Моя женщина похожа на Сьюзан? Моя женщина? Что со мной, черт возьми, творится?

– Теперь мы поворачиваем на Доусон-стрит, названную так в честь Джошуа Доусона, который также спроектировал Графтон-стрит, Энн-стрит и Генри-стрит. Справа вы видите Мэншн-хаус, резиденцию лорд-мэра Дублина.

Все рогатые шлемы викингов поворачиваются направо. Видеокамеры, цифровые фотоаппараты и камеры мобильных телефонов свешиваются из открытых окон.

– Думаешь, именно это викинги и делали, когда были здесь, папа? Щелкали своими фотоаппаратами здания, которые еще не были построены? – шепчу я.

– Да заткнись ты! – громко говорит он, и пораженный гид замолкает.

– Я не вам, – машет папа на него рукой. – Ей. – Он показывает на меня, и весь автобус поворачивается в мою сторону.

– Справа вы увидите церковь святой Анны, которая была построена Исааком Уэллсом в тысяча семьсот седьмом году, среди внутреннего убранства церкви имеются уникальные предметы семнадцатого века, – рассказывает Олаф команде из тридцати «викингов» на борту.

– На самом деле фасад в романском стиле был достроен только в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году по проекту Томаса Ньюхэма Дина, – шепчу я папе.

– О, – отвечает он медленно, широко раскрывая глаза. – Я этого не знал.

Мои глаза широко раскрываются в ответ:

– Я тоже.

Папа хихикает.

– Теперь мы на Нассау-стрит, слева от нас через несколько мгновений окажется Графтон-стрит.

Папа начинает петь: «Графтон-стрит – страна чудес». Во весь голос.

Сидящая перед нами американка оборачивается, радостно улыбаясь:

– О, вы знаете эту песню? Мне ее пел папа, он был родом из Ирландии. О, я бы с радостью послушала ее опять, вы не могли бы спеть для нас?

Хор голосов «О да, спойте, пожалуйста…» раздается вокруг нас.

Привычный к пению на публике – он ведь каждую неделю поет в клубе по понедельникам, – папа начинает петь, и весь автобус подхватывает, раскачиваясь из стороны в сторону. Голос папы вырывается через опущенные пластиковые окна автобуса, долетая до пешеходов и проезжающих мимо машин.

Я делаю еще одну мысленную фотографию папы, сидящего рядом со мной и поющего с закрытыми глазами; из его головы торчат два рога.

С растущим нетерпением Джастин наблюдает за тем, как Сара медленно ковыряет свой салат. Ее вилка играючи накалывает кусочек курицы, он повисает, падает, снова попадает на вилку и умудряется удержаться, пока она размахивает им, используя как кувалду, чтобы сбить листья салата и рассмотреть, что находится под ними. Наконец Сара протыкает кусок помидора, и, когда она подносит вилку ко рту, тот же самый кусочек курицы снова падает вниз. Это повторяется уже в третий раз.

– Джастин, ты уверен, что не голоден? Ты очень внимательно изучаешь мою тарелку, – улыбается она, размахивая очередной полной еды вилкой и сбрасывая красный лук и чеддер обратно на тарелку. Как будто каждый раз за одним шагом вперед следуют два назад.

– Да, конечно, я бы немного поел. – Джастин успел заказать и съесть тарелку супа за то время, что она пять раз поднесла вилку ко рту.

– Хочешь, чтобы я тебя покормила? – игриво спрашивает она, круговыми движениями приближая вилку к его рту.

– Да, но для начала я бы хотел, чтобы на ней было побольше еды.

Она накалывает еще несколько кусочков.

– Еще, – говорит он, не сводя глаз с часов. Чем больше пищи он сможет засунуть себе в рот, тем быстрее придет конец этой раздражающей ситуации. Он понимает, что его женщина, Вероника, наверняка давно ушла, но сидеть здесь и смотреть, как Сара, играя со своей едой, сжигает больше калорий, чем поглощает, не поможет ему убедиться в этом.

– Вот летит самоле-от, – поет она.

– Больше! – Как минимум половина содержимого снова свалилась с вилки во время «взлета».

– Больше? Как ты вообще можешь положить больше на вилку, не говоря уже о своем рте?

– Смотри, я покажу тебе. – Джастин берет у нее вилку и начинает накалывать на нее еду. Курица, кукуруза, салат, свекла, лук, помидор, сыр – ему удается подцепить все. – Теперь, если госпожа пилот захочет опустить свой самолет на землю…

Она хихикает:

– Это не влезет в твой рот.

– У меня довольно большой рот.