Сесили Вероника Веджвуд – Война короля Карла I. Великий мятеж: переход от монархии к республике. 1641–1647 (страница 3)

С самого открытия сессии парламента эти двое умело направляли сторонников короля в верхней палате против ближайшего среди пэров – союзника Пима лорда Мэндвилла. Благодаря их влиянию ряд пэров выразили свое возмущение Пимом и его сторонниками, и верхняя палата отказалась удовлетворить требование палаты общин, чтобы в будущем, дабы избежать назначения «вредоносных советников», король был обязан согласовывать свой выбор с парламентом.

В течение следующих недель король продолжал полагаться на Бристоля и Дигби в вопросе защиты своих интересов в палате лордов. Бристоль был всего лишь покорным слугой, которого Карл не особенно любил, но Джордж Дигби в скором времени стал его другом и фаворитом. В то время это был светлокожий, светловолосый, голубоглазый, красивый и элегантный молодой человек чуть моложе 30 лет. Его остроумие, хорошо подвешенный язык, приятные манеры, развитый ум, веселость и уверенность в себе расположили к нему короля. Жизнерадостный и хитрый от природы, он не был закоренелым лжецом, но в своих интересах мог утаить или приукрасить правду. Короля поражала изобретательность его планов и воодушевлял бодрый оптимизм, с которым он преодолевал препятствия.

У Дигби были друзья и почитатели в палате общин во главе с Эдвардом Хайдом и Джоном Калпепером, которые поначалу поддерживали Пима, но с некоторых пор стали сомневаться в его мудрости и еще больше в его честности. Оба были против Ремонстрации. С этими двумя был связан скромный лорд Фолкленд, особенно тесно друживший с Хайдом. Этот прямой интеллигентный человек, «с таким острым умом и такой искренней натурой, что лучше не бывает», слишком любил правду, чтобы ему могли нравиться уловки Дигби, но его неодобрение не помешало Дигби убедить короля, что всех троих можно успешно использовать для продвижения его интересов в палате общин. Такое поведение было не ново. Более века двор использовал советников и других верных государевых слуг, чтобы инициировать и ускорять принятие парламентом мер, желательных для короны, и для устранения любой оппозиции, которая могла возникнуть. При Елизавете эта система получила быстрое и эффективное развитие, но короли из династии Стюартов пренебрегали ею или, как минимум, использовали ее крайне нерационально. Ни в одном из парламентов короля Карла у него не было достойного представительства и поддержки в лице его служащих, а на первой сессии нынешнего парламента некоторые из них оставили или предали его. Государственный секретарь Вейн оказался попросту инструментом в руках Пима, а не своего господина короля. В палате лордов его главные советники: графы Нортумберленд, Холланд и Пемброк – активно или пассивно отступились от него. Пим на том или ином основании добился исключения из палаты общин нескольких придворных и иждивенцев короля, которые могли бы послужить ему. На протяжении почти всей первой сессии этого Долгого парламента Карл не имел в парламенте организованной поддержки. Эта ситуация была бы опасна даже для более сильного и менее уязвимого монарха, а для него стала катастрофической.

Теперь он обдумывал меры, которые могли бы это исправить. Самый преданный и самый опытный из его секретарей, Эдвард Николас, поддерживал связь с Хайдом и его друзьями. Назначая на государственные должности таких же умеренно настроенных уважаемых людей, король мог со временем воссоздать инструмент, который нынче пришел в упадок, и снова получить в парламенте организованную группу для проведения политики короны.

Такая точка зрения имела под собой основания. Бурные споры по поводу Великой ремонстрации привели к глубокому расколу в палате общин между теми, кто был готов бросить королю судьбоносный вызов, и теми, кто опасался дальнейших ограничений его власти и сомневался в мотивах Джона Пима. Если бы Карл смог углубить раскол в палате общин, если бы он смог усилить противоречия между ней и палатой лордов, если бы затем смог с помощью своих друзей и представителей завладеть инициативой, которую захватил и удерживал Пим, то смог бы наконец ударить по своим врагам в парламенте с позиции силы.

Джон Пим ясно видел эту опасность. До сих пор он успешно нападал на политику короля и ослаблял его позицию, предвидя все, что мог сделать Карл, и действуя на опережение. Пим не только перехватил инициативу из рук короля, но и с необычайным мастерством и предусмотрительностью разработал свою парламентскую тактику, которая оказалась более изобретательной, более ловкой, более беспринципной и на деле более успешной, чем все, что использовалось когда-либо прежде. Друзья короля и все, кто обхаживал его в последние месяцы, не могли сравниться с Пимом и его приверженцами в ловкости и проворстве и были склонны скорее осуждать, чем подражать им. Позднее Хайд с отвращением писал о тактике Пима. Это «тщательно продуманное формирование своих планов» до того, как они их начнут выполнять, казалось ему немногим менее порочным, чем их политика намеренной дискредитации друзей короля или подкупа и запугивания более робких коллег по палате. «Честные люди, – как считал Хайд, – едва ли позволят себе использовать такое оружие для защиты трех королевств».

Задача Джона Пима, в его собственном представлении, заключалась именно в защите трех королевств. С его точки зрения, как и с точки зрения его главных сторонников, манипулирование парламентом, распространение слухов об ирландских и папистских заговорах, а также о причастности к ним короля было оправдано чрезвычайной опасностью сложившейся ситуации. Возможно, было вероломством намекать на тайные договоренности Карла с ирландскими бунтовщиками, но опасаться этого было в любом случае оправданно. Когда в 1638 г. взбунтовались шотландские протестанты, Карл в первую же неделю объявил их предателями, но через месяц с небольшим после этого восстали ирландцы, а он до сих пор не сказал о них ничего плохого. Их главари – Фелим О’Нил и Рори МТуайр на севере и лорд Маскерри на юге – настойчиво заявляли, что у них есть королевский ордер на то, что они делают. В последние месяцы перед восстанием влиятельные ирландские католики граф Антрим и лорд Диллон в разное время входили в число приближенных Карла. Двумя годами раньше он хотел использовать членов клана Антрима против шотландских повстанцев. С того времени до прошлого апреля он всеми возможными способами пытался создать или получить под свой контроль армию, которая служила бы его целям. Возможно, он подумывал использовать в качестве такой армии самих ирландских повстанцев. Еще более вероятно, что в конечном счете он повернул бы любую армию, набранную, чтобы подчинить ирландцев, против непокорных подданных у себя дома.

Такова была опасность, какой она виделась глазами Пима, и она не была вымышленной. Король мог сделать примирительные заявления, чтобы заручиться необходимой ему поддержкой честных членов парламента, и этот тактический ход усилил бы его позицию. У себя при дворе он поощрял бахвальство молодых военных, окружавших его жену. И ни он, ни королева не давали иностранным послам повода сомневаться, что они при первой же возможности намерены силой вернуть себе власть.

Эдвард Хайд и его друзья в палате общин были обмануты уловками короля. Они воспринимали его заигрывание с ними как знак, что Карл готов уладить дело миром, и осуждали непримиримость Пима, поскольку считали, что он подвергает риску заключение разумного умеренного соглашения между королем и парламентом, опирающегося на уже проведенные реформы законодательства. В то время они не понимали, что король не хотел заключать соглашение на этой основе. Им не приходило в голову, что, привлекая их на свою сторону, он просто использует их в приближающейся схватке с целью не только уничтожить Пима, но и отменить все ограничивающие королевскую власть законы, с которыми его вынудили согласиться на последней сессии парламента. Умный Хайд и его друзья, пребывая во власти своих политических теорий, не улавливали природы сложившейся ситуации, в которой действовали. В идеале умеренность и компромисс всегда лучше, чем насилие, но это предполагает условия, которые осенью 1641 г. не существовали. Те, кто выступал за достижение договоренности между королем и парламентом, на деле оказались обмануты королем и оклеветаны Пимом. Хайда и Фолкленда можно уважать за верность их идеалам и пожалеть за их неудачи, но их нельзя похвалить за их политическую проницательность. Король Карл и Джон Пим видели ситуацию более ясно и понимали, что из нее нет никакого выхода, кроме применения силы или обмана. Невозможно достичь никакого равновесия между королем и парламентом.

Король был слишком самоуверен. Джон Пим такой ошибки не допустил. Он разгадал замыслы Карла и понял его слабые места. При дворе у него имелись свои информаторы, хотя король и его друзья вели себя так неосторожно, что едва ли в них была необходимость. Кроме того, парламентские уполномоченные, которых отправили, чтобы собрать сведения о действиях короля в Шотландии, по возвращении заверили Пима, что любые надежды Карла на помощь шотландцев в его борьбе против парламента иллюзорны.

Пим знал слабые места короля, но знал и свои собственные. Он больше не мог рассчитывать на большинство в палате общин и понимал, что многие из тех, кто год назад поддержал его атаку на королевскую власть, на Страффорда, на прерогативные суды, на «корабельные деньги» и монополии, теперь пребывали во власти сомнений и подозрений. К тому времени Пим и его главные сторонники, несомненно, стали для короля «настолько отвратительными и виновными», что, если бы ему удалось вернуть свою прежнюю власть, они уже никогда не смогли бы чувствовать себя в безопасности от его мести. Это обстоятельство морально ослабляло их, поскольку позволяло интерпретировать все их дальнейшие действия как следствие страха из-за своей вины и желание получить политическую выгоду.