Сесили Вероника Веджвуд – Война короля Карла I. Великий мятеж: переход от монархии к республике. 1641–1647 (страница 5)

Король методично укреплял свою позицию. Он снял сэра Гарри Вейна с поста государственного секретаря и лишил графа Холланда места в своем Тайном совете, таким образом убрав из своего ближайшего окружения два инструмента влияния своих парламентских оппонентов. Но ни он, ни королева не делали ничего, чтобы скрыть свои тайны от красивой и беспринципной графини Карлайл, которая имела тесные связи с Пимом и чей брат, граф Нортумберленд, жестко противостоял королю в палате лордов. Вместо Вейна король назначил государственным секретарем преданного ему Эдварда Николаса, хотя тот факт, что он не был членом парламента, снижал эффективность его работы. Ходили слухи, что в скором времени он намерен предоставить важные посты при дворе и в Совете графу Бристолю и лорду Дигби. В то же время он вернул юному сыну Страффорда титул, отобранный у его отца. Тем самым Карл ясно дал понять, что чтит память и ценит заслуги своего великого министра, которого Пим весной вынудил его отправить на смерть. «Партия добра пошатнулась», – писал встревоженный сторонник парламента.

За диспозицией короля с тревогой наблюдали два иностранных дипломата: маркиз де ла Ферте Имбо, которого Ришелье отправил следить за складывающейся ситуацией, и барон ван Хеенвлит, посланец принца Оранского. Хеенвлит был искренне обеспокоен благополучием короля и королевы, на чьей старшей дочери принц Оранский опрометчиво женил своего единственного сына. Ради них самих и ради Оранского дома Хеенвлит желал, чтобы они преодолели свои нынешние трудности и снова установили стабильное и популярное правление. Но сомневался в разумности контратаки, которую они так активно готовили, и еще больше в их способности провести ее успешно. Однако его осторожная реакция на их частые откровения не встречала никакого понимания.

Позиция ла Ферте Имбо была иной. Его первейший долг заключался в том, чтобы блюсти интересы Франции, которые совсем не обязательно совпадали с интересами королевы. Франция вела войну с Испанией на море и на суше, такова была политика кардинала Ришелье и короля Людовика XIII. Но король Карл в дни своей силы постоянно поддерживал Испанию в этом европейском конфликте, а все симпатии королевы были на стороне той фракции при французском дворе, которая выступала против Ришелье и замышляла его свержение, часто при помощи Испании. При таких обстоятельствах было весьма сомнительно, чтобы французское правительство желало видеть полное восстановление власти короля Карла и его жены. Ни Ришелье, ни Людовик XIII, ни ла Ферте Имбо, естественно, не хотели бы видеть, что французская принцесса унижена и оскорблена английским народом, но их готовность мстить за причиненные ей неприятности заметно сдерживалась недовольством внешней политикой, которую в годы своего полновластия проводили король его супруга. Как следствие, намерением ла Ферте Имбо было удержать короля и королеву от опрометчивых попыток вернуть себе всю полноту власти, склонить их к примирению с парламентом, а тем временем заручиться дружбой Пима, чтобы использовать его партию во благо Франции.

Многие из пуританских сторонников Джона Пима не видели разницы между французскими и испанскими папистами. Их подозрительность и враждебность разделяла лондонская чернь и жители прибрежных городов. Наконец, французы гораздо дольше были соперниками и врагами англичан, чем испанцы. Ложные слухи о возможном французском вторжении возникали с не меньшей частотой, чем слухи о вторжении испанцев, и Пим с готовностью использовал их наряду с другими страшными россказнями для дискредитации короля и королевы. Но сам он и более информированные члены его группы достаточно хорошо разбирались в европейской политике, чтобы понимать, что Франция является главной силой, противостоящей Испании, что французская дипломатия больше заинтересована в том, чтобы обыграть испанца, чем в том, чтобы соблюсти интересы королевы Генриетты Марии, и, следовательно, инициативы ла Ферте Имбо следует поощрять. Он был полезен, поскольку много времени проводил при дворе и ради налаживания отношений с оппонентами короля был готов передавать им все представляющие интерес сведения, которые становились ему известны.

Оскорбительная Великая ремонстрация не достигла того эффекта, которого добивался Пим. Он ждал, что Карл ответит сразу же по возвращении из Шотландии и, сделав это, даст новый повод для атаки на своих советников и свою политику. Но Карл обманул его ожидания. Шли дни, а он не обращал на Ремонстрацию никакого внимания. Через неделю палате общин пришлось форсировать события, попросив позволения передать ее королю вместе с петицией, обличавшей его «вредоносных советников». Вечером 1 декабря после охоты король принял их делегацию в Хэмптон-Корте, выслушал петицию, периодически вставляя полушутливые замечания, и сказал, что ответит на Ремонстрацию, но пока просит не публиковать ее. На следующий день он нанес визит в парламент, чтобы подписать билль о тоннаже и фунтах[5]. Карл ни словом не обмолвился о Ремонстрации, но с упреком упомянул беспорядки в Лондоне и в заключение сказал: «Я желаю счастья для моего народа, потому что его процветание – моя высшая слава, а его любовь – моя главная сила».

Какими бы великодушными ни были слова короля, он не до конца сознавал, насколько тесная связь существует между процветанием его народа и любовью народа к нему. Экономический упадок, независимо от его причины, делает правительство непопулярным, а народ склонным к бунту. Зимой 1641 г. Лондон пребывал в упадке. Критики короля имели возможность приписать это его политике. Монополии, прожекты и патенты придворных препятствовали торговле. Моря были недостаточно хорошо защищены от вторжения пиратов и других чужаков. Во время войны с Шотландией король пытался захватить драгоценные слитки, хранившиеся на монетном дворе, и присвоил огромный груз перца, принадлежавшего Вест-Индской компании, что не способствовало укреплению доверия. Откупиться от победивших шотландцев обошлось дорого, а теперь ирландское восстание поглотило все английские инвестиции в Ирландии. Лондонцев достаточно легко – хотя и несправедливо – можно было убедить списать их проблемы на счет короля. Энтузиазм, с которым они приветствовали его возвращение домой – праздничные процессии всегда популярны, – был приглушен его бестактным отъездом в Хэмптон-Корт. Несмотря на то что присутствие короля на рождественских праздниках едва ли вернуло бы в Сити процветание, его отсутствие стало бы причиной беспокойства несоизмеримо большего, чем реальный вред от него. Вскоре в Хэмптон-Корт явился лояльный короне лорд-мэр, сэр Ричард Герни, в сопровождении делегации старейшин. Они умоляли Карла вернуться в Лондон. Тот согласился и милостиво посвятил всю делегацию в рыцари.

Применить какое-то более эффективное лекарство, чтобы излечить столицу от упадка, было не в его силах. Причины лежали глубже. Соперничество голландцев в сфере рыболовства, их конкуренция в Индии и экспансия в транзитной торговле сильно ударили по английской морской коммерции. Продолжавшаяся война в Европе разрушала зарубежные рынки, где продавалась английская шерсть. А откровенно неустойчивая ситуация в английской политике стала причиной ухода из Лондона иностранного капитала. Наиболее видные лондонские купцы не были единодушны в своих политических пристрастиях. Лишь меньшинство являлись убежденными сторонниками Джона Пима. Другим было все равно, или они не разбирались в политических дрязгах, хотя готовы были поддержать короля, если бы это вернуло им мир и покой. Остальные были искренне преданы королю. Выбор роялиста Ричарда Герни в качестве лорд-мэра отражал снижение популярности парламента летом и ранней осенью. Но в условиях общего упадка купцы-роялисты оказались не в силах обуздать выступления возбужденных подмастерьев и мерзнувшей голодной бедноты. Ущерб, который шотландцы нанесли шахтам Ньюкасла, привел к нехватке и дороговизне угля. На пристанях большой реки[6] замерли без движения корабли, и моряков из небольших деревушек в устье ждала голодная зима. Подмастерья были в лучшем положении, поскольку жили в домах своих хозяев, но упадок торговли означал безработицу. На полях южнее реки собирались люди, которые перешептывались о религии, о политике и о том, в какие плохие времена им довелось жить. Один констебль, сделавший попытку разогнать одну из таких толп, был сильно избит. Люди озлобились, и в течение следующих недель Пиму и его друзьям было бы легче поднять лондонцев на бунт, чем лорд-мэру поддерживать порядок.

Ближе к концу ноября в ситуацию вмешался еще один элемент. В свет вышла маленькая брошюра-памфлет под громоздким заголовком «Инициаторы некоторых разбирательств в нынешнем парламенте». В ней содержался краткий обзор прошедших парламентских недель, сопровождавшийся сводками по каждому интервалу в семь дней. Для немногих информированных это не было чем-то новым. Краткие отчеты о дебатах, написанные вручную опытными писцами, делались и в ходе прежних парламентских сессий для тех, кто готов был за них платить. Но когда после упразднения Звездной палаты печатники перестали бояться преследований за публикацию опрометчивых политических заявлений, некоторые из них начали удовлетворять новостной голод людей и тщеславие депутатов парламента, публикуя все речи, которые попадали к ним в руки в аутентичном или пиратском виде. Отсюда было легко перейти к публикации еженедельных бюллетеней о том, что происходило в Вестминстере. Официально парламент не одобрял этого, и такое нарушение его прав подверглось осуждению в ходе дебатов и в комитете. Однако на практике, если бы публику информировали о происходящем, но при этом нельзя было осуществить никакие действия, не соответствующие политике доминирующей партии, это было бы скорее в интересах парламента. Эпизодическая конфискация и сожжение новостных листков публичным палачом составляли тот риск, на который печатники шли ради бойкой торговли и быстрого получения прибыли.