Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 7)

Когда спустя несколько лет умерла мать, Конрад испытал облегчение. По непонятным причинам последние годы жизни она провела в постели, не могла сама даже сходить в туалет, хотя врачи не обнаружили ничего, что могло бы объяснить ее состояние, кроме микроинсульта. Конрад помогал ухаживать за ней. «Ничего приятного в этом не было. Это была уже не она. Только умирающее тело».

На мой вопрос, как он воспринял сообщение о ее смерти, Конрад отвечает:

— Я испугался. Я как раз отдыхал на Майорке со своим школьным другом. Он спросил меня: «Что случилось, Конни?» Я сказал: «Мама умерла». У него слезы навернулись на глаза. И тут я вдруг сам завыл, как дворовый пес. Потом сказал, что я в порядке и хорошо, что для нее все закончилось. Но я плакал и не мог остановиться. А потом в один миг перестал. С тех пор я больше никогда не плакал. По дороге домой, в самолете, я уже обдумывал план дальнейших действий. Похороны были мучением. Все эти люди, которые выражали соболезнования. Я хотел одного — чтобы меня оставили в покое, чтобы не было никаких мыслей.

— В одночасье в вашу кабинку механика набежало слишком много людей, которые ждали от вас проявления чувств, — продолжаю за него я.

— Но мне не было так уж грустно, — говорит Конрад. — Я скорее испытывал сильный стресс.

— Но не на похоронах, — уточняю я. — На Майорке вы что-то почувствовали. Думаю, в слезах друга вы увидели свою боль.

— После смерти мамы я подумал: теперь в моей жизни начнется новый этап. Пора упаковывать вещи.

Конрад решил уехать из Германии. Он отправился в кругосветное путешествие. Однако, если его послушать, это приключение вовсе не освободило его. Оно скорее было бегством, отчаянной попыткой уйти от того, что гналось за Конрадом по всему свету. Он брался то за одну работу, то за другую. Нигде не задерживался дольше чем на пару недель, а то и дней. Так он жил много лет.

— Я повидал такие красивые места, — рассказывает Конрад. — Но всюду мне было плохо. И так на протяжении всего путешествия, хотя именно ради этого я отправился в путь: почувствовать себя хорошо… — Конрад молчит, проходят минуты, и он заговаривает снова: — Худший момент был в Новой Зеландии. Прошлое осталось в Германии. Я не был ни к чему привязан, не должен был ни о ком заботиться. Сомневаюсь, что я вообще хотел возвращаться домой. Тогда я познакомился с Люси. Она тоже была туристкой, из США, чуть постарше меня. Между нами возникло полное взаимопонимание. Мы стали путешествовать вместе, исколесили всю страну, видели разные города — Веллингтон и Окленд, — но прежде всего дикую природу, которая простиралась вдоль побережья… Я был в красивейшем месте на свете с красивейшей женщиной, какую когда-либо встречал. Было лето. Мы с Люси расположились на покрывале перед входом в кемпинг. Обнимались. А потом она спросила меня, счастлив ли я. — Конрад сглотнул, я впервые заметил в нем движение чувств. — Я ответил: «Конечно». Но это была неправда. Я не был счастлив. Хуже того, все оставалось так же, как всегда, как раньше в Германии, как в любом другом месте и в любое другое время. И в Новой Зеландии ничего не изменилось. На следующий день я сказал Люси, что у меня появились срочные семейные дела в Германии, я скоро вернусь, и улетел. Я никогда ей так и не написал и не позвонил, не отвечал на ее сообщения, даже когда они были полны отчаяния. Думаю, она мне этого никогда не простит.

— Вы ее сильно обидели, — констатирую я.

— Да. — Глаза Конрада будто остекленели.

— Вы и себя обидели, — продолжаю я.

Пока Конрад рассказывает о своем путешествии, перед моим внутренним взором разворачивается картина: он и Люси летом, в ночи, в Новой Зеландии, кутаются в одеяла, над головой высокое звездное небо. И в тот момент, когда к нему прижимается живое, любящее существо, он вдруг вспоминает, что не принадлежит этому миру, что он с другой, далекой планеты, случайно залетел на Землю. Когда он обнимал Люси, в нем шевельнулось что-то человеческое. И оно может обратить его в земного жителя. Но тогда он навсегда потеряет свою родину — далекую звезду. Ему пора в обратный путь, хотя боль одолевает его сердце. Не сейчас.

Несмотря на все это, я вижу луч света: Конрад осознаёт, как сильно ему чего-то не хватает, того, для чего он еще не знает слов, что скрывается за фразой «Ты счастлив?». Полагаю, он понимает, что речь идет о желании не только обнять другого человека, но и испытывать в этот миг определенные эмоции, душевный порыв. Но он лишен этого. Один из немногих моментов в ходе терапии, когда Конрад здесь и сейчас почувствовал нечто, похожее на боль. А вместе с тем в нем шевельнулось что-то живое, ведь мертвые ничего уже не чувствуют. Оно запрятано глубоко в самом укромном уголке души; сам же Конрад превратился в пустынную планету, и его пустыня все разрастается, проникая даже в наши с ним беседы. Для него «живой Конрад» представляет опасность, поскольку не поддается контролю и может погрузить его во всю ту боль и тоску, которые с ним сопряжены. Поэтому он просто отключает эту часть себя, держится от нее подальше, и уж тем более подальше от Люси. Если он поддастся эмоциям, то им овладеет паника. Именно поэтому он сбежал от Люси, это была своего рода паническая атака.

Мы проработали с Конрадом уже год. Незадолго до рождественских каникул он рассказывает свой сон (сны — часть нашей психики, которую невозможно контролировать).

— В выходные, в ночь с субботы на воскресенье, я снова проснулся от приступа паники. В последние месяцы такого не случалось. Без понятия, что вдруг опять. Может, потому что я все выходные провел в одиночестве. Но в этот раз я кое-что помню.

— В смысле сон? — уточняю я.

— Да. Не знаю, это было так реалистично. Мне потребовалось время, чтобы снова прийти в себя… Будто я в Чернобыле. Спустя 30 лет после аварии. Я с группой туристов в автобусе. Мы едем по зоне отчуждения. Подъезжаем почти к самому реактору, короче, к бетонному саркофагу. Жуткое ощущение: в нем трещины. Я говорю: «Поехали отсюда!» И тут меня резко ослепила вспышка, а потом опять всё как ни в чем не бывало. Все тот же пейзаж, и я не сгорел. И такая тишина. В следующее мгновение я понимаю, что все вокруг излучает радиацию. Я сам облучен, радиация проникла внутрь меня, ведь на мне нет никаких защитных средств. Во сне я знаю, что у меня лучевая болезнь. И тут я испугался, стал задыхаться, соскочил с постели, кинулся к окну, покурил. Только под утро я успокоился.

Сон — воплощение того ужаса, который сидит в Конраде. Сам факт, что мужчина его увидел и даже запомнил, — для меня знак того, что внутри него началось определенное движение. Сны с точки зрения психоанализа — попытка психики осознать неосознаваемое. Иногда в них содержится то, что на языке психоаналитиков называется вытесненным. А иногда и то, что вообще прошло мимо сознания, как, кажется, в случае с Конрадом. Прежде чем смочь говорить о чем-то, мы сначала проживаем это во снах, в виде образов, интуитивно. Возможность рассказать появляется лишь в конце длинного пути, даже терапевтического. То, что беспокоит человека, он проигрывает внутри себя тысячи раз различными способами: в виде снов, образов, — прежде чем облачить в слова. Как психоаналитику, мне малоинтересно просто извлечь вытесненные воспоминания; гораздо больше меня занимает вопрос, как вообще возникают мысли, чувства — душевная жизнь. Видеть сны — своего рода первая ступенька к обдумыванию, другими словами, сон — островок, который возвышается над поверхностью океана безымянных состояний. О чем говорит сон Конрада? Конечно, у меня нет сонника, однако, обсуждая его содержание с Конрадом, я могу приблизиться к его пониманию. Почти час мы с ним посвятили этому сну.

Терапия все больше приближает Конрада к опасному ядру в его душе, в которой есть не только безжизненная пустыня, но и то, что все больше разрушает его, своего рода источник радиации. Даже если катастрофа случилась «30 лет назад», от нее по-прежнему исходит ядовитое излучение. Ведь быть невидимкой, не чувствовать себя любимым — катастрофа для человека, не подвластная времени. И вот он уже воздвиг вокруг этой зоны саркофаг, похоронив в нем свое чувственное «я». Саркофаг защищает его, но в то же время отрезает от эмоциональной жизни. Впервые за все время нашей терапевтической работы Конрад осознаёт, насколько ему больно. Сон дал нам метафору, которую мы будем использовать в терапии снова и снова: саркофаг.

— Это способ, которым вы до сих пор пытались справиться со своими чувствами. И это был лучший выход в ситуации, когда другой помощи ждать неоткуда, — объясняю я Конраду.

Он некоторое время молчит, но на этот раз тишина уже не гнетущая — наоборот. Кажется, словно внутри Конрада что-то происходит, как будто он борется с чем-то внутри себя. Вероятно, движение души, которое он пытается снова взять под контроль, побороть в себе? Несколько неуверенным голосом он наконец спрашивает:

— А что в этом саркофаге?

Я молчу. У меня нет ответа.

— Жутко, всю ночь после этого сна меня не покидало ощущение кошмара и опасности, — говорит Конрад.

Конрад описывает, что ему приходит в голову в связи с образом лучевой болезни: быть живым мертвецом, страдать от «синдрома ходячего мертвеца». По лицу человека этого не видно, он ходит, как все, через несколько дней после аварии, будто здоровый. Но в клетках своего тела он уже носит смерть. Конрад говорит, что никто не должен приближаться к «облученному человеку», иначе он сам будет облучен, «особенно это касается беременных женщин». Короче, никто, в ком есть жизнь.