Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 9)

Психотерапия — поиск слов для внутренних переживаний, проникновение в голову. Обдумывание — это установление связи между внутренним импульсом и действием, осознание своих поступков. Если мы не способны к рефлексии, границы нашего «я» оказываются под угрозой. В этом смысле уход в нечувствование (так сказать, блокировка души) становится защитной мерой, предотвращающей разрушение нашего «я». Не это ли угрожает Конраду? Неужели терапия запускает процесс, который буквально сводит его с ума? Я вспоминаю страх, с которым Конрад начинал терапию, стену, которую он воздвиг вокруг себя, чтобы ни одна эмоция не проскользнула внутрь. Только сейчас уже понятно, как сильно Конрад хотел защититься от того, что могло разрушить его изнутри.

Самое страшное случилось в середине второго года терапии. Конрад рассказывает мне, как он после сеанса едет на велосипеде домой через весь город. Сам не зная почему, во время движения он закрывает глаза и продолжает путь. Мне неизвестно, действительно ли Конрад ехал с закрытыми глазами, или ему просто так показалось, вариант дрейфа, так сказать. Но я реально почувствовал опасность: а вдруг с ним что-то случится? Конрад, напротив, рассказывал об этом эпизоде очень спокойно, со странным, свойственным ему с самого начала наших встреч безразличием. Я нервничаю, мне вдруг захотелось схватить Конрада за руку, как будто в моем воображении он может сорваться вниз по склону, если я его сейчас не ухвачу. Я не поддаюсь порыву, но бурная фантазия заставляет меня сказать (пожалуй, даже слишком громко): «То, что вы описываете, меня пугает».

Конрад удивленно поднимает глаза, смотрит на меня. На мгновение у меня возникает ощущение, что мне удалось достучаться до него; мне кажется, что он вдруг осознал свой страх через испуг в моих глазах и между нами открылся проход. Он сглатывает и говорит: «Простите, я не хотел».

Это деликатная фаза любой терапии, когда пациент вступает в контакт со своим раненым «я», освобождается от собственных защит и открывает двери в давно закрытые пространства души. Но только так может зародиться что-то новое. Ведь речь именно о том, чтобы осознать, что вам больше не нужны защиты, что сегодняшний день отличается от вчерашнего. Контакт с собственным эмоциональным миром может быть целительным или угнетающим. Порой тут тонкая грань.

Состояние Конрада пробуждает во мне желание унять собственные эмоции, как будто я хочу помешать ему слишком быстро ослабить защиту. В кабинете царит невыразимый страх, беспричинный, ни перед чем, жуткое нечто, которое просто есть. Но — и это важно — не только Конрад, но и я чувствую этот страх. На одном из сеансов я говорю в тревожно-напряженной тишине: «Думаю, мы оба сейчас там, перед саркофагом». Ощущение, что время медленно тянется, посещавшее меня раньше во время сеансов, ушло, но теперь напряжение и тревога берут верх. У Конрада часто дрожит голос на наших встречах, при каждом удобном случае он повторяет: «Мне страшно. Так холодно».

И действительно, хотя на улице сентябрь и еще тепло, Конраду так холодно, что он тянется к одеялу, лежащему рядом с креслом.

Однажды ему приснился мальчик, запертый в подвале «глубоко под землей». Там так темно, что он сомневается, не ослеп ли он. Он ощупывает стены в поисках выхода, но повсюду только холодный камень. Его охватывает паника, он зовет на помощь. Он знает, что по ту сторону стены кто-то точно есть, но не слышит его. Во сне Конрад вдруг понимает, что видит сон, но не может пробудиться. Как будто он, как и мальчик, теперь заперт в собственных грезах. Он видит себя лежащим в своей постели, вокруг темно, нигде нет окон, — он кричит, пока не вырывается из сна. В ужасе он включает свет. Конрад испытывает облегчение, когда понимает, что с его глазами все в порядке, но с тех пор спит только с включенным светом. Приступы паники, которые будили его по ночам в начале лечения, наконец обрели форму снов. Это страх, замурованный в пустых подземельях его души, где никто не слышит криков, где он беспомощен и слеп.

Несмотря на весь ужас, сон намекает и на что-то новое: проскальзывает мысль, что есть тот, кто может помочь, хоть образ его смутный и находится он вне досягаемости, за стеной. Это еще не воплощение кабинета психотерапевта с дверями и окнами, где существует взаимопроникновение между внутренним и внешним, где возможна связь между ним и другим человеком. Тем не менее во сне уже нет безнадеги, он скорее свидетельствует об отчаянной попытке нащупать выход.

Как годичные кольца дерева сужаются к центру, так Конрад с каждым разом ухватывает всё новые нити в своей биографии. Событие уже знакомое, но каждый раз, когда он рассказывает о нем, его описания становятся всё более яркими, обрастают деталями, которые он всегда помнил, но считал малозначительными. Конрад рассказывает, и в это время в кабинете появляется маленький мальчик. Я сопереживаю ему. Его рассказ трогает меня за живое. Конрад описывает мир, погрузившийся в глубокую меланхолию, а точнее, в психическую болезнь — болезнь его матери. В ходе разговора он замечает, что, возможно, дома все было «не так уж и нормально, но в детстве ты не задаешься такими вопросами».

Но прежде чем заговорить о тяжелых воспоминаниях, ему надо вспомнить о чем-то хорошем — о матери, которая бывала не только в угнетенном и безрадостном настроении. Случались ведь и лучшие времена. В присутствии отца мать «брала себя в руки». Когда он бывал дома, она готовила ужин, занималась Конрадом и хозяйством, не просто отправляла его спать, как обычно, а читала сказку на ночь. Тогда он слушал ее голос с закрытыми глазами, прижимался к ней и медленно засыпал.

Я буквально чувствую, как трудно Конраду говорить о «другой» матери. Я пытаюсь поддержать его. Нелегко найти слова, чтобы рассказать о темной стороне своей биографии. Многие пациенты испытывают потребность воздерживаться от любых упреков в адрес родителей, особенно если их личная история отмечена глубокой обидой на взрослых, — они стараются припомнить хорошее, и оно почти всегда находится. Ни один ребенок не может прожить это чувство, даже в воспоминаниях. Но важно описывать события такими, какими они были, или, по крайней мере, так, как Конрад действительно их пережил. Потому что, на мой взгляд, только так можно понять суть его бесконечных поисков.

По словам Конрада, пока отец был в разъездах, матери было труднее «взять себя в руки». День ото дня ей становилось все хуже. «Как воздушный шарик, из которого медленно выходит воздух, пока он окончательно не сдуется и не будет валяться без признаков жизни».

Конрад описывает разные сцены из воспоминаний. Из них я выбрал особенно значимые.

Конраду восемь лет, отец в рейсе. Мать лежит в постели, уже полдень. Мальчик уже знает это ее состояние, но в тот день он не может вынести ее вида, затемненной комнаты, «этой гнетущей тишины в квартире». Он хочет придумать что-нибудь, что заставило бы маму почувствовать себя лучше, и решает сварить ей суп. Маленький мальчик, который уже привык готовить сам, гремит кастрюлями и напевает себе под нос, получая большое удовольствие. Вдруг в дверях появляется мать. «Конни!» — зовет она, и Конрад удивленно оборачивается. Он радуется, увидев мать, думает, что ему удалось взбодрить ее, хочет похвастаться тем, что «наколдовал» для нее, начинает рассказывать, но мать перебивает его: «Конни, не обязательно так шуметь!» Когда до нее доходит, что Конрад старался для нее, ей становится стыдно за свои слова. Она извиняется. Теперь она еще более подавлена. Она не была плохим человеком. «Но она не могла иначе. Для нее все было “слишком”. Ей и меня было слишком много». Мать снова отправляется в постель, а Конрад приносит ей суп. «Поставь сюда, Конни! Спасибо», — просит она. Когда он заглядывает к ней несколько часов спустя, то видит, что она не притронулась к еде. Так продолжалось несколько недель. Но потом она вдруг снова начинала мыться, приводить себя в порядок и заниматься домашними делами. «Тогда я понимал: папа скоро вернется. Для него она могла встать с постели. Для меня — нет».

Полагаю, в этом кроются глубокая обида и чувство беспомощности: почему отцу удается вернуть мать к жизни, а ему нет? Однако сомневаюсь, что в семье было возможно реальное оживление, даже в присутствии папы. Насколько я понимаю, речь шла всего лишь о том, что мать что-то делала. Конрад описывает атмосферу в семье как безрадостную, без всякого интереса к жизни и даже друг к другу. Даже отец ни о чем не расспрашивал его, когда они находились в одной комнате. Усталый, он вечно сидел на диване перед телевизором. Так было всегда на памяти Конрада. На старых фотографиях мать уже в своем привычном виде: старается, но впечатление такое, что для нее это слишком, как будто она постоянно изнурена, как будто вся ее жизнь была утром после бессонной ночи, когда приходится за уши вытаскивать себя из постели. Примечательно, что его фотографий с отцом из тех времен вообще нет. Мне кажется, вся жизнь Конрада отмечена одиночеством. Будто он постоянно получает от жизни пустышки, как молоко без вкуса; то, что сохраняет ему жизнь, но не делает его счастливым. Лишь изредка он вспоминает, что в жизни бывают какие-то близкие связи. Это видно из другого его детского воспоминания, где родители появляются лишь мельком.