Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 6)
Проигрывая в голове сеанс, я думаю: «А ведь это история о нас двоих. Я — навязчивый посетитель, случайно попавший в кабинку механика. Он хочет от меня избавиться, я нарушаю его одиночество, которое успокаивает его. Но ему это не удается, я по-прежнему не сдвигаюсь с места, поэтому он игнорирует меня в надежде, что я сдамся. Очень меткая метафора для наших встреч. Ситуация в кабинке механика — отражение его психологической защиты. Он держится отстраненно, чтобы нам было невозможно наладить контакт друг с другом. Вероятно, он поступает так из страха, что я доберусь до его чувств. И есть другой Конрад, который в глубине души хочет, чтобы я до него достучался. Но он мне этого не расскажет. Как не признается, что внутри его души вовсе не пустота, а есть еще кто-то, с кем я пока не знаком».
Однако в ходе сеанса у меня не получается интуитивно понять скрытый смысл посланий Конрада. Они не трогают мое сердце, поэтому я разгадываю их, как головоломки, умственным усилием, из-за чего мои комментарии все время оказываются невпопад. А возможно, я сам боюсь эмоциональной связи с Конрадом: что, если он и правда вернется к жизни?
После рассказа о посетителе в кабинке механика я говорю Конраду: «Подозреваю, что вас сильно разозлил непрошеный гость». На что он бросает мне ничего не значащую фразу как подтверждение того, что я так и не понял сути сказанного. Видно, что он разочарован, однако и сам не понимает, что, собственно, он имел в виду. Он не может просто заявить: «Вы не понимаете меня, я совсем другое хотел вам сказать». Если бы это произошло, то процесс взаимопонимания сдвинулся бы с мертвой точки и луч света, выпущенный с планеты одного, достиг бы планеты другого. Но он уже снова замолчал и ушел в себя. И в этой динамике кроется доля переноса. Я для Конрада — тот, кто по определению не в состоянии его понять, вроде отца или матери в лице психотерапевта. Он сам всё делает для того, чтобы так было, общаясь экивоками. Возможно, я не только непонятливый, но еще и опасен для Конрада, от меня лучше держаться подальше.
Когда я спрашиваю у него, что он чувствует во время наших встреч, не испытывает ли он страх, рассказывая о себе, он отвечает:
— Страх — нет. Но я и не знаю, что должен испытывать во время сеанса. У меня такое ощущение, что меня ничто не трогает. Когда я здесь, мне ничего не приходит на ум.
— Когда вы дома, все по-другому? — спрашиваю я. — Вам на ум приходят мысли, которые вы хотели бы обсудить?
Конрад после недолгих размышлений отвечает:
— Нет. Я вижу, что что-то не так, но чтобы меня действительно что-то беспокоило… нет, ничего.
— Это «ничего» вы и приносите с собой на сеанс, — говорю я.
Такое чувство, что мое замечание нас дальше не продвинет и не наполнит пустоту пространства. Разве это не моя потребность заполнить пустоту? Разве не я не выношу ее? И не даю ли я тем самым понять Конраду, насколько не выношу то, что он держит в себе, и с этим надо что-то делать? Ведь это «ничто», которое определяет наши встречи, тяжко терпеть. Через пару минут молчания у меня начинает кружиться голова, мне трудно сосредоточиться — от такого состояния хочется поскорее избавиться, сказать что угодно, лишь бы нарушить тишину. Но если Конрад и впрямь носит это «ничто» в себе, как он научится обходиться со своей пустотой, если я ее постоянно заполняю? Может, как раз мне нужно позволить себе встречу с внутренним миром Конрада, чтобы между нами установилась связь?
На следующих сеансах я не вмешиваюсь, не пытаюсь найти объяснение, но стараюсь позволить пустоте прикоснуться ко мне. Все мои терапевтические действия ограничиваются теперь лишь тем, что я фиксирую чувства, которые возникают здесь и сейчас. В какой-то момент я говорю Конраду:
— Считаете, что сеанс сегодня мучительно долгий?
Он кидает взгляд на меня, и его голос звучит более оживленно, чем обычно:
— Да, мучительно долгий.
Он просит прощения, что от него мало толку, и я замечаю:
— Не пора ли уже высказать, что вас сейчас на самом деле беспокоит?
— Но я не знаю, поможет ли это. Полагаю, неприлично будет, если я скажу, что визиты к вам для меня мучение. Вы не виноваты. Вы все делаете правильно.
— Я сам чувствую, что сеанс тянется мучительно долго.
Конрад смотрит на меня глазами, полными удивления:
— Вы тоже мучитесь?
За все время это первый раз, когда он обращается ко мне лично, напрямую спрашивает о моих чувствах. Как психоаналитик я воздерживаюсь от комментариев о себе. Не потому, что я стараюсь сохранить нейтральную позицию, а потому, что необдуманно вылетевшее слово может стать источником раздражения или быть неправильно понятым, даже оскорбить. Я лечу пациента, а не себя. Рассказывая о себе, я занимаю время, предназначенное для него. Если я скажу Конраду: «Да, я считаю нашу встречу невыносимой», не прозвучит ли это как «Я считаю вас невыносимым»? Я так не считаю, но думаю, что для Конрада наша встреча невыносима. Именно это я и сказал ему, собравшись с мыслями.
Бог знает, как воспримет это Конрад, но он, похоже, сам чувствует некоторое облегчение:
— Вы меня удивили. Но приятно удивили.
Когда сеанс закончился и мы стали прощаться, он впервые показался мне более раскрепощенным. Может, это первый контакт? Понимание того, что мы оба можем испытывать одно и то же? Это для Конрада также значит, что с ним в помещении находится человек, который не просто сидит молча, а участвует в происходящем.
В основе эмоционального контакта лежит способность человека дать другому почувствовать то, что чувствует он сам, без слов. На этом взаимообмене основано все наше эмоциональное развитие. Когда ребенок испытывает страх, очень важно, чтобы он мог сообщить об этом матери или отцу: родители должны проникнуться, тоже обеспокоиться, но это чувство не должно отскочить от них, как мячик. Ребенок испытает облегчение, если будет знать, что его страх понятен другому человеку и тоже влияет на него. Только если родители по-настоящему проникаются чувствами малыша, но не позволяют себе впасть в панику, они могут успокоить его. Это основа того, что называется «быть понятым»: эмоциональный взаимообмен. В психоанализе данный процесс называется
Когда родитель закрывается, уклоняется от контакта, будто отсутствует, ребенок остается один на один с неописуемым страхом, не может от этого чувства избавиться, преобразовать его, в нем закрепится невыносимое напряжение. Его попытки донести информацию будут всё более отчаянными, поступки — всё более радикальными, голос — более настойчивым, пока его не услышат. Но если ничто из этого не поможет, если устойчивая связь с внутренним «я» другого человека отсутствует — поскольку родители эмоционально холодные, как отец Конрада, или в депрессивном оцепенении, как его мать, — тогда собственные чувства остаются непонятыми, для них нет подходящих слов. В душе появляется дыра, которая разрастается в огромную яму, если травмирующий опыт повторяется. Там, где мы не были поняты, мы не способны понять себя сами.
Мне кажется, я понял, что с Конрадом нужно прежде всего установить контакт на базовом уровне, дать ему почувствовать, что он может достучаться до меня, действительно способен вызвать во мне что-то, даже если это только мучительная пустота. В тот раз мне показалось, что между нами впервые состоялся такой контакт. И Конрад тоже почувствовал это. Отсюда и облегчение в конце сеанса, словно он освободился от чего-то.
И действительно, качество наших встреч в следующие несколько месяцев существенно изменилось. Конрад стал рассказывать о своем прошлом более эмоционально. И его слова не повисали в пустоте, а достигали цели.
Он рассказал, что, сколько себя помнит, никогда ничем не горел по-настоящему. Еще ребенком, когда его футбольная команда взяла кубок и все ликовали от восторга, он тоже радовался, вернее, делал вид, изображал чувства, которых в реальности не испытывал. Он старался пробудить их в себе, но, даже когда он держал в руках приз и передавал его товарищам, в нем ничто не колыхнулось. Он кричал как чокнутый, так, что все странно смотрели на него, настолько утрированной выглядела его радость.
— Вы кричали от радости, но звучало это неискренне, — говорю я.
Та же история и в юности. Он был замкнутым, не «самым звонким», но тем не менее у него были друзья, с ними он «делал то, чем обычно занимаются в этом возрасте». Но даже когда он познакомился с девочкой и впервые поцеловался, он ничего не почувствовал. «Меня это напрягало, но я притворился, что мне нравится. Друзьям я потом сказал, что это было круто, хотя в действительности был рад, что всё уже позади».
На школьном выпускном всем было весело. Вместе со всеми он напился, горланил песни, фотографировался, но не от души. Его часто мучила совесть из-за того, что ему приходилось обманывать людей, демонстрируя эмоции, которые он на самом деле не испытывал. Наверное, его друзья даже не догадывались, что Конрад вовсе не тот, за кого себя выдает. Что же в нем настоящего?
— Что было, когда ваши родители умерли? — спрашиваю я Конрада.
— Отец умер довольно быстро. У него давно появились симптомы. Специфический кашель. Однажды я даже видел, как он сплевывал кровь. Несмотря на это, он продолжал ездить в рейсы. По врачам он не ходил. Только в самом конце, когда уже было поздно. В больницу его доставили из водительской кабины, там он прожил еще пару недель. Там и умер. Нас вызвали в больницу. Когда я приехал, он был уже мертв, но мне разрешили подойти к нему. Когда я его увидел… ну, вы знаете, как выглядит мертвый. Как живой, только очень бледный и застывший. Это человек, которого ты знаешь всю жизнь, и в то же время чужой. Правда, мой отец был таким и при жизни. Я смотрел и ждал, что он откроет глаза. Было такое ощущение, что он должен мне еще что-то сказать. Я смотрел на его рот. Но он молчал.