Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 40)

— Я знаю, что это значит. В юности я делал то же самое — ненавидел своих родителей.

Я чувствую необходимость не давать Тому метаться из крайности в крайность. Если раньше речь шла только о его грандиозных способностях, то теперь — о его полной никчемности. Усиленное погружение во внутренний мир приводит к тому, что его ненависть к себе берет верх, он отрицает в себе все, что у него есть, прошлое и настоящее, способности, все это — ничто. Я говорю ему:

— Вы впадаете в другую крайность, теперь вы готовы выбросить все на свалку. Но есть еще ребенок, который живет где-то внутри вас и что-то значит для вас.

Осень. Пятый год лечения. Несколько месяцев Том борется с перепадами настроения. То он несколько дней почти одержимый, гиперактивный, при этом сверх меры самонадеянный, как будто ни от кого и ни от чего больше не зависит, избавился от всех человеческих забот, мечтает открыть ресторан где-нибудь в Альпах. Затем снова — и так бывает чаще — он глубоко подавленный, уязвимый, заторможенный, как в полусне, практически в фазе психического кризиса. Даже физически он выглядит истощенным, кожа на лице вялая и бледная. В это время Том рассказывает сон. Это впервые что-то вроде связной истории.

Тому снится, что он живет в бразильской фавеле[10], в жестяной хижине, недалеко от особняка наркобарона. Он член молодежной банды, которая ходит по городу и грабит дома, чтобы добыть драгоценности для босса. Но в своей хижине из гофрированного металла Том хранит секрет: он нашел на пляже голого землекопа, почти слепую пещерную крысу, которую он теперь воспитывает. Голый землекоп жутко некрасивый и совершенно беспомощный, не может даже сам повернуться, но Том заботится о нем и любит, как никого другого на свете. Остальные не должны об этом знать.

Во сне члены банды частенько навещают Тома, и он в паническом страхе прячет животное. Чтобы защитить его, приходится поступать жестоко, например лихорадочно запихивать землекопа в выдвижной ящик тумбы. Но однажды к нему в хижину заглядывает группа молодых людей и обнаруживает питомца.

Вся группа издевательски смеется над животным, Том же делает вид, что не имеет никакого отношения к нему, будто оно просто случайно заползло в его дом. Он не признаётся, что это его питомец, чтобы его не осмеяли. Группа мучит голого землекопа из садистского удовольствия, пока все вместе они не решают отвезти животное на пляж, где Том должен утопить его в океане собственными руками, ради смеха. Том заталкивает любимое животное под воду, пока оно не погибает. При этом он притворяется, что это доставляет ему удовольствие, громко смеется, пока внутри все разрывается от боли.

Во сне с ним случается паническая атака. Проснувшись, он все еще ощущает в руках дрожь животного. В ту ночь он так и не смог заснуть. Сон оставил неприятный осадок на весь день. Видение Тома потрясло меня и в то же время глубоко тронуло. Он сам убивает в себе то, что он, собственно, так любит, чтобы не показаться другим слабым, ведь быть слабым — значит погибнуть. Он вынужденно насмешлив и снисходителен, смех должен заглушить его боль от того, что он делает с собой и со всеми, кого любит. Голый землекоп — это вовсе не супергерой, отнюдь не грациозное для нарцисса существо, а символ чего-то глубоко уязвимого, нуждающегося в близости и надежном укрытии. Именно поэтому он так близок душе Тома.

Я говорю:

— Голый землекоп — это вы.

— Очередной Лизун? Жалкое существо. Слепой, без меха, без ничего… какое-то чудное.

— Возможно, иная версия Лизуна, — предлагаю я. — Но вот что примечательно в вашем сне: вы любите этого голого землекопа всем сердцем, хотя он такой уязвимый и отнюдь не великолепный.

Это животное не ассоциируется с разрушительными силами, оно, пусть во сне, представляет большую ценность, чем бриллианты наркобарона.

Том задумчиво молчит. Однажды в школе он читал в учебнике по биологии о голых землекопах: что они плотно прижимаются друг к другу под землей, чтобы согреться. Тогда ему показалось это отвратительным.

— Потому что это очень похоже на вас.

Том хмыкает и замолкает. Сновидение повторяется снова и снова в различных вариациях, декорации меняются, иногда сюжет становится запутанным, фрагментарным, порой выглядит как связная история, но всегда с трагическим концом. Во сне он выставляет зверька из дома, выпускает в море, зная, что он там не выживет. Всякий раз Том «предает себя» во сне.

Я как-то говорю:

— Вы подавляете в себе все нуждающееся в любви… но нельзя забывать почему: вы пытаетесь выжить в забытом Богом и опасном квартале. Нужно сделать все, чтобы не быть уничтоженным. Судя по всему, вы видите мир таким с раннего возраста.

Также на ум приходит нищета в семье Тома. Угроза быть стертым с лица земли, возможно, также имеет свою подоплеку: война и изгнание, преступления и жертвы. Стереть с лица земли якобы слабых, тех, кто, по словам Тома, «беспомощны и некрасивы», издевательски и беспощадно ликвидировать — не отражаются ли в этом и события истории XX века? Бразилия во сне, безусловно, подменяет Германию, — а может, и его семью? Том мало знает о своей семье и не может ответить на мои вопросы. Я же могу только гадать, были ли в его семье преступники, имеет ли логика насилия историческое ядро. Или в семью Тома вписана история переживания жертвы с ее фатальной психологией? «Я не должен быть слабым, потому что слабость — удел жертв»?

Психоаналитики, к которым в послевоенное время на терапию приходили потомки преступников и жертв фашизма, часто сообщали, что страшные картины пациентов обычно имели историческую связь с реальным опытом, безумием и разрушениями, горами трупов.

Страх исчезновения можно рассматривать и с социальной точки зрения: быть ничем, ничего не иметь. Семья матери после выселения утратила не только родину, но и социальный статус. Социальное падение означает глубокую обиду, чувство, которое нельзя вылечить с помощью денег и ничем не компенсировать. Безобразность, возможно, указывает на то, что переживание нежеланности передается из поколения в поколение, и из этого вытекает злость, которая управляет душой Тома.

Семья Тома, особенно мать, не фаталисты и не принимают свою судьбу, а прилагают чудовищные усилия, чтобы вырваться из нищеты и стыда, добиться чего-то, вознестись, заплатив за это насилием над собственным «я». История семьи повторяется внутри Тома, как трагедия души, и он передает свою роль следующему поколению — своей дочери.

— Уверен, сейчас вы снова сошлетесь на мое детство, — говорит Том.

— А вы не видите ничего общего? — спрашиваю я.

Том задумчиво отвечает:

— Да, да, в этом что-то есть.

— Как насчет банды в вашем сне, к которой вы примкнули? Кто хочет выжить, должен быть беспощадным.

— А что еще делать? Здесь, у вас в кабинете, чувства имеют значение. Но там, в мире, такого нет: если ты слаб, тебя подомнут под себя. Я знаю, каково это — быть раздавленным! Вы не сможете убедить меня, что в мире всё иначе!

— Говорит банда, — подхватываю я. — Поэтому надо убить голого землекопа, которого мы обнаружили в ходе терапии, утопить его в море, не думая о том, что вы убиваете самого себя.

— Наверное, для него это лучший выход… Вы знаете, океан — это мир. Вы просто тонете в нем. Когда тебя постоянно топчут, оскорбляют, сопротивление в итоге не помогает.

Я говорю:

— Океан — ваша бесконечная боль.

Наступает долгое молчание. Том вздыхает, затем он вдруг вскакивает:

— Мне не хватает воздуха, у меня начинается паническая атака.

Я не отпускаю хватку:

— Вас зацепило то, что я сказал.

Но Том крайне взволнован. Перед глазами у него все расплывается, он дрожит всем телом, хватает воздух губами. У меня такое ощущение: вот он — голый землекоп, когда его топят. Я заставляю его встать, походить по комнате. Том успокаивается только к концу сеанса. Я разговариваю с ним о том, как он проведет остаток дня. К следующему сеансу лучше Тому не становится: он молча ложится на диванчик, хочет что-то сказать, борется с собой, потом вдруг начинает горько рыдать, все его тело вздрагивает. Он снова вскакивает в панике, — на этот раз у него ощущение, что у него немеют и отмирают ноги, он не сможет больше никогда двигаться, если еще немного пролежит.

Меня самого, хотя я и не совсем удивлен развитием событий, это пугает.

— Вы боитесь, что никогда больше отсюда не выйдете, станете беспомощным, без ног, как голый землекоп. Но я не наркобарон.

Однако океан угрожает затопить мой кабинет. Пространство наполняет боль, на грани терпимого или, возможно, за гранью. Сможет ли Том найти опору во мне, в наших отношениях, или понадобится третья сторона, психиатр, который назначит ему успокоительное лекарство? Полный сомнений, я еле выдерживаю сеансы с Томом. Том же на сеансах бесконтрольно плачет, задыхается, борется с паникой, теряет связь с реальностью, потом его охватывает безумный гнев, он кричит, ругает родителей, меня, обвиняет весь мир, потом снова начинает жалеть себя.

Том становится крайне зависимым от меня, не справляется с перерывами между сеансами. Теперь он не просто маленький мальчик, а младенец, который висит на моей груди и впадает в панику, когда его бросают одного. Только в моем кабинете он ощущает почву под ногами. Я стал для него спасательным кругом, при этом я и источник зла. Из-за психологического переноса я — фигура, в которой он больше всего нуждается: мать, которая в то же время заставляет его так страдать, издевается над ним, мучит его, бросает в океан боли. Соответственно, Тому тоже очень сложно на сеансах. Он отчаянно нуждается в них именно сейчас, но каждый раз заставляет себя приходить ко мне, хотя с большим удовольствием остался бы дома в постели. В некоторые дни я чувствую, что теряю контроль, не могу удержать его, должен отправить его в клинику, — но это действительно означало бы оттолкнуть его в один из тяжелейших для него моментов. Неуверенность в том, не сойдет ли терапия с рельсов окончательно, сопровождает меня с утра до отхода ко сну, заставляет просыпаться пораньше. Я обращаюсь за консультацией к опытному коллеге-психиатру. Если Том опаздывает на несколько минут, я боюсь, что он что-то натворил или попал в аварию. Между тем Том говорит, что он не самоубийца, и гарантирует, что придет на следующий сеанс. Эта фаза терапии очень утомительна для меня, но, пожалуй, жизненно важно, чтобы боль Тома захватила меня, чтобы я мог сочувствовать ему, чтобы мои чувства были полностью вовлечены в его судьбу: стена между нами приобретает щели, я — не равнодушный наблюдатель, а мать, которая страдает с ним, беспокоится за него, пытается удержать, надеется, что наконец-то станет лучше. Я больше не его противник, я создаю вокруг него специфическую окружающую среду подобно матке, которая обволакивает малыша и защищает его. Том сопротивляется, пытаясь вернуться к прежнему доминирующему положению, но это уже невозможно. Я размышляю о его снах и динамике последних месяцев: он сам открыл эту дверь.