Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 41)

После некоторых перерывов в терапии Том пугает меня. Он рассказывает, что приходил к моей клинике, чтобы посмотреть, не горит ли в моем кабинете свет.

Я говорю:

— Вам было бы невыносимо, если бы я был там, а вы нет, ведь это значило бы, что сейчас там со мной кто-то другой.

По мнению Тома, причина прежде всего в том, что, когда ему особенно плохо, сеанс мог бы помочь. Он даже однажды ночевал в машине возле клиники, потому что только так мог уснуть. Том рыдает, проклинает себя за то, что больше не может держать себя в руках, но потом произносит:

— Ай, все равно. Ведь во мне все сломано!

Состояние затягивается на недели; Тому, да и мне, психологически тяжело. Что происходит? Что теперь важно? Трудно подобрать слова, чтобы описать происходящее с Томом: не все, что творится в человеке, можно облачить в слова; не все, что случается в психоанализе, должно быть сформулировано. Если я все-таки попытаюсь как-то описать происходящее, то лучшим словом будет «крик». Как будто ребенок, попавший под бомбежку, выжил, оказался в лапах фашиста, но вырвался, долго прятался в укрытии бессознательного и наконец осмелился закричать. Что в этом крике? Боль и отчаяние, гнев и упрек, страх перед крахом, побоями отца, бессилие, горечь от пережитых ужасов — чувства, которые он больше не может контролировать. Но это и крик обидчика, который столько всего разрушил, потерял право на слезы и все-таки задыхается от горя. В конце концов, он ребенок, который зовет свою мать.

Я уже не помню, что говорил Тому тогда, как толковал его переживания. Но в тот момент, когда я действительно расслышал этот крик, я впервые почувствовал, что терапия помогает Тому. Чувствует ли это он сам? Через несколько недель шторм немного стихает. Том измучен, измотан, но постепенно обретает самообладание, к нему вновь возвращается его самомнение, но не только. Я не знаю, что происходило в последние несколько недель, но… Ему было легко плакать передо мной. Он и представить себе не мог, что уронит слезу перед кем-то другим, тем более мужчиной.

— Но вы сделали это, я видел ваши слезы. И вы все еще здесь.

Том произносит, вроде бы довольный:

— Да, я все еще здесь.

Но улучшение пока нестабильное. Более года кризисы повторяются. Том борется с чувством зависимости. Однажды ему снится, что он плывет на корабле по морю к новому континенту, позволяя течению нести судно. Он чувствует себя во сне очень хорошо, надежно, уютно, у него есть всё.

Том, конечно, не стал новым человеком, и наивно полагать, что от нарциссического синдрома можно избавиться, даже после долгой терапии. Том остается Томом. Но в этой фразе для меня уже есть что-то приятное, я не хотел бы, чтобы было иначе. Я уже не мать, которая разочаровалась в сыне. Он не сын, который постоянно приводит меня в отчаяние. Но теперь мне понятно, что между двумя крайностями — уничтожать или быть уничтоженным — появляется нечто третье. Неприятные черты Тома не исчезли, но, что на самом деле трогательно, они уже не преобладают в его характере. Он демонстрирует способность по-настоящему любить, без необходимости преодолевать стену холода и презрения. Он более терпимый. Например, когда «какой-то клоун» подрезает его на дороге, он не бесится, а думает: «Да ну, пусть кто-то другой его проучит». Потом происходит сцена с одним из его сотрудников, который признаётся в ошибке. Том рассказывает: «Он едва мог говорить, так боялся, как будто я — палач. Я сказал ему: “Ничего страшного, не ошибается тот, кто ничего не делает”». Сотрудник удивился и поблагодарил Тома за разговор. Тома поразило, как сильно сотрудник его боялся, — я же не считаю это таким уж удивительным. Том теперь умеет выстраивать отношения иначе, не как раньше: верх — низ, тупой — умный, мощный — беспомощный.

Том преподносит мне такие отчеты из своей жизни как маленькие сокровища, и это настоящие подарки для меня: они означают, что наша работа не напрасна. Том может вспылить, особенно под давлением, или когда чувствует себя виноватым, или ему кажется, что на него нападают. Тогда проявляются старые паттерны поведения. Но даже на пике гнева Том не несет в себе угрозы для себя и окружающих, как раньше.

Настал период, когда мы можем говорить о хорошем, в том числе приятных воспоминаниях, и устанавливать положительные связи между прошлым и настоящим.

Том рассказывает об учителе химии, который ему очень помог и которым он восхищался. Не только потому, что он, по словам мужчины, знал почти всё, но и «потому, что, я думаю, он любил меня, видел, что во мне что-то есть; это очень мотивировало меня, — наверное, поэтому я был так хорош в химии».

Новый положительный объект воспоминаний, в котором я вижу себя.

Говоря о родителях, Том бросает в их адрес упрек за упреком. Он обвиняет мать в бессердечии, безумстве, называет ее «пугалом на древе жизни». Я могу понять его озлобленность, но задаюсь вопросом, все ли так просто: мать — воплощение лишь зла и всего плохого, от нее не ждут ничего иного? Что-то дрогнуло в Томе, когда я спрашиваю его, неужели не было у них приятных моментов. Сначала ему ничего не приходит в голову, но на следующем сеансе он говорит, что думал об этом. В чем-то он ей даже благодарен: конечно, она по-своему желала ему лучшего.

Но было бы прекрасно, если бы они не конфликтовали, а «наступил просто мир». Такое редко случалось. Мать становилась мягче, когда сильно уставала. Он вспоминает, как они вместе ходили по магазинам. В семь или восемь они отправлялись за покупками, много спорили, ссорились. Но на обратном пути в автобусе, с полными пакетами, она, усталая и довольная, мило дремала. Он клал голову ей на колени. Люди в автобусе, по словам Тома, наверняка думали: «Как хорошо они ладят!» «И тогда я тоже в это верил!» Меня огорчает, как он это говорит: мечта о гармоничных отношениях с матерью связана с невинной сценой, в которой та не достает его, а он хотя бы может притвориться, что отдыхает с ней, прижимается к ней.

Тому тоже грустно, когда он думает об этом. Как будто несколько приятных воспоминаний открыли ему, в чем он так нуждался и чего не получил. Это упущенное добро — то, что невозможно ни вернуть, ни исправить. В рамках психоанализа это спасительный опыт: хранить в душе что-то доброе, а не только быть слизью. Как только Том начинает вспоминать о хорошем, запускается процесс горевания, оплакивания прошлого. Но жизнь продолжается. Как же семья Тома, его жена и дочь?

Мы с Томом работаем уже шесть лет. Долгий путь, в том числе для психоаналитической терапии. За последние годы я видел его чаще, чем кого-либо из моих друзей или родственников. Именно с прошлого кризисного года между нами возникло что-то доверительное, и я с нетерпением жду встречи. Первый длительный этап терапии заключался в осмыслении нарциссической защиты и выработке жизнеспособных стратегий построения отношений, а второй определялся личностным кризисом. На третьем меня все больше волнует вопрос о будущем Тома и его жизни по окончании нашей работы. Нередки случаи, когда пациенты, прошедшие психоаналитическую терапию, становятся очень зависимыми от врача: им необходимы беседы со специалистом, чтобы справиться с обычной жизнью. Если в доме перестраивают несущие стены, то на время нужна другая опора, колонны, чтобы строение не развалилось. Работая с Томом, мы стремимся изменить что-то в его психической структуре, а это возможно только в доверительных отношениях и при моей поддержке, причем требует долгого времени. Но любые такие отношения временные, терапия должна научить пациента жить не только без нее, но и без патологических защитных стратегий. Насколько далеко мы продвинулись в нашей совместной работе с Томом? Как он теперь относится к людям, особенно к своей семье?

Его дочь Лисси уже совершеннолетняя и оканчивает школу, контакт с ней по-прежнему затруднен. Она не хочет иметь с отцом ничего общего, предпочитая доверять свои заботы матери или подругам. Он не в курсе того, чем дочь собирается заняться после окончания школы. Он также не уверен, стоит ли спрашивать ее об этом: она бы сказала сама, если бы хотела.

Отношения с женой стали более гармоничными. По словам Тома, было бы здорово, если бы все стало как раньше, когда «они еще были молоды». Тем не менее ссор стало меньше, иногда они просто сидят вместе на диване вечерами и смотрят телевизор, ничего не говоря друг другу. Том воспринимает это как нечто «хорошее, идиллическое». На мой взгляд, это свидетельствует о пустоте в отношениях. Но в целом между ними все ровно и спокойно. Тем удивительнее для Тома и меня, когда Стефани решает расстаться с ним в конце шестого года лечения, за несколько недель до Рождества. Она ставит его перед фактом: она познакомилась с другим мужчиной и хочет с ним съехаться. За день она собирает вещи и уходит без всяких обсуждений.

Я озадачен этим финалом. Стефани действительно рассталась с Томом? В течение сеанса, а также в следующие несколько недель я хожу как оглушенный. Не могу представить, что для Тома означает их разрыв: он то бушует, то рыдает. Может, я отождествляю себя с той частью души Тома, которая не хочет признавать разлуку, продолжает думать (это видно из его истерик), как снова стать хозяином положения? Том в отчаянии, ему больно. Вероятно, я оглушен его шоком и давно поселившимся во мне страхом стать единственным оставшимся близким человеком в его жизни. Для меня это слишком.