Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 38)
В отличие от других пациентов, Том почти никогда не приходит на сеанс с фразой: «Я еще раз подумал о том, что вы сказали в прошлый раз». Или: «Тема последнего сеанса меня до сих пор волнует». Обычно он забывает, о чем мы говорили в предыдущий раз. Или он запоминает содержание наших бесед, формально воспроизводит их формулировки, как на экзамене. Терапия похожа на сизифов труд. На каждом сеансе я снова и снова выстраиваю всё те же связи, интерпретирую его чувства и внутренние конфликты — и снова камень скатывается с горы. Иногда у меня складывается впечатление, что это доставляет Тому садистское удовольствие. Однажды я даже говорю ему об этом, а он, защищаясь, начинает анализировать себя, как если бы сам был психотерапевтом: «Это я, должно быть, вытеснил». Иногда Том присваивает себе мои интерпретации по принципу: «Да, именно это я имею в виду, я всегда так говорил». Другими словами, от меня не может исходить то, чего он не знает о себе: печальная предпосылка для
Иногда я замечаю, что внутренне сдаюсь. Я считаю минуты до конца сеанса. Или становлюсь раздражительным и вступаю в конфронтацию: «Воспоминания вам не нравятся? Об этом мы много раз говорили!» Но Том не замечает моего разочарования. На этом этапе от него часто можно услышать: «А чего вы хотели! Вы проводите терапию с нарциссом». Том использует свой диагноз для защиты: «Я уже знаю, что вы думаете обо мне, вы не можете сказать мне ничего нового, заканчивайте с вашей терминологией». Он торжествует, когда я злюсь: наконец он вывел меня из себя. Но в то же время он выглядит отчаявшимся.
Успокоившись, я думаю: «Разве Том так уж не прав? Что толку ему от моей правды, если он не может связать ее с собственной истиной?» Я похож на обывательский стереотип о психоаналитике: терапевт, который много лет ведет интенсивные беседы со своим пациентом, у него случаются инсайты. В конце концов, терапевт же умнее. Вот только в проблемах пациента ничего не меняется.
Мне вспоминается сон Тома о войне, разбомбленном городе и детях, живущих в руинах. Наконец я понимаю: этот сон отражает то, что происходит между нами, он рассказывает о наших терапевтических отношениях. Наш общий ребенок, продукт нашего труда, постоянно подвергается нападкам — он не должен расти. На каждом сеансе появляется искра надежды, и всякий раз Том гасит ее. Это атака и на мою надежду, мою веру в перемены.
Между тем Том становится все более унылым, обвиняет меня и терапию в том, что ничего не меняется: психоанализ, очевидно, не подходит для него. Он дает мне почитать интервью с известным профессором психологии, в которых говорится о неэффективности психоанализа, тем самым нападая на меня и мою профессию. Я чувствую себя как на экзамене, как будто тот профессор сидит в комнате и, что бы я ни сказал, качает головой и настаивает: «Что это значит? Какой смысл? Боже мой, вы неэффективны!» При этом Тому не нравятся другие подходы, он считает их более прагматичными, а поведенческие методики — для «лабораторных крыс». Я понимаю, что он не хочет прекращать терапию, а пытается доказать, что она не приносит ему никакой пользы. Ничто не может помочь, тем более я.
Через час я наконец говорю:
— Вы заставляете меня думать, что вам все это не нужно. И вы пытаетесь заставить меня — даже с помощью экспертных интервью от профессоров — наконец признать, что я не могу вам помочь. Но я думаю, что самый большой страх, который у вас есть…
— Какой же? — перебивает Том.
— …Ваш самый большой страх заключается в том, что вам удастся справиться с вашей психологической проблемой. В конце концов я призн
Том молчит какое-то время, но мне кажется, что он действительно о чем-то думает.
Я же продолжаю:
— «Фашист» победил, и здесь, в моем терапевтическом кабинете, тоже. И ребенок, который где-то прячется, не нашел тут защиты. Лечение оказалось неудачным, но кто на самом деле проигрывает?
Том признаётся, что в конце каждого сеанса, когда мы пожимаем друг другу руки на прощание, он ждет, что я сообщу ему об завершении терапии, вышвырну его, «вычищу противную слизь», как он резко выразился, ссылаясь на нашу метафору охотника за привидениями.
Я говорю:
— Вы ожидаете, что я отвернусь от вас с отвращением?
— И это было бы правильно, я удивляюсь, почему вы до сих пор этого не сделали.
— Но я все еще здесь, и вы тоже.
— Да, но только потому, что вы получаете за это деньги! — говорит Том.
— Да, на самом деле вы мне не нравитесь, я просто терплю вас ради денег.
Том сглатывает. Именно так он думает обо мне.
— И самое страшное, — добавляю я через некоторое время, — что вы не возражаете. Потому что я для вас что-то значу!
Опять долгое молчание. Том думает и наконец говорит:
— Может быть… Но я не хочу, чтобы вы любили меня таким, какой я есть! Полагаете, я не знаю, что обо мне думают другие? Я — засранец, кусок блевотины, я — слизь!
— Я наблюдаю вашу отрицательную сторону. И не называю плохое хорошим только потому, что вы так хотите.
Опять молчание, через некоторое время я говорю:
— Но вы не можете понять, почему я продолжаю работать с вами, хотя ясно вижу, что вы делаете.
— Да! — восклицает Том. — Зачем вы это делаете? Не из-за денег? Тогда потому что вы такой добренький, замечательный, отзывчивый человек?
— Для вас это было бы отличным объяснением: я алчный или тешу свой синдром спасателя. Для вас будет гораздо опаснее, если я продолжу работать с вами, ведь я верю, что в вас есть тот, кто надеется, что я не предам его.
Сначала Том молчит. Но на этот раз не отрицает сказанного. Я что-то зацепил в его душе?
Том становится мягче, более доступным в следующие несколько недель. Теперь «фашист» — утвержденная нами метафора, ориентир для лучшего взаимопонимания. Сам Том постоянно обращается к нему, когда снисходительно говорит: «Ну вот… теперь я снова фашист». Следовательно, он осознаёт структуру своей личности.
Том впервые задумался о наших взаимоотношениях. Мне кажется, его обнадеживает мысль, что мне в нем что-то может нравиться. У меня постоянно возникает ощущение, что он вот-вот обнимет меня и уже не отпустит. В эти моменты он крайне уязвим. Превратно понятое слово, замечание, которое рефлекторно заставляет увеличить дистанцию между нами, глубоко оскорбляет и разочаровывает его. Потом Том снова становится высокомерным и пренебрежительным, как всегда. Или не заходит дальше разговоров о профессиональной жизни, чтобы восстановить прежнюю дистанцию, когда чувствует излишнюю близость. Но впервые, на четвертый год лечения, Том в состоянии признать, что ему нравится приходить ко мне, что я, возможно, даже важен для него.
Еще одним признаком того, что терапевтические отношения активизировались, стало то, что перерывы на отпуск даются ему всё тяжелее. Не то чтобы он скучает по мне. Он скорее вообще не думает обо мне, предпочитает сосредоточиться на чем-то другом, наверстывает упущенное в работе, — но именно это все хуже удается. Ему становится тяжелее во время перерывов, он заболевает, у него болят то сердце, то глаза, ему даже как-то пришлось обратиться в больницу. Или же на него нападает апатия.
Однажды после перерыва в терапии он сообщает о «пристрастии к еде»: несколько ночей ездил на машине в бургерную, запихивал в себя «всякий мусор». У него внезапно возникает дикий голод, который ничто не может утолить. Он яростно отрицает, что это связано с перерывом в терапии, перекладывает все на физические проблемы: «В последнее время было слишком много стресса, организм требует пустых углеводов, мне нужно прекратить заправляться бургерами».
На самом деле Том еще не может принять эту взаимосвязь: он чувствует себя плохо, потому что значимого человека нет рядом. Он испытывает боль разлуки, а голод олицетворяет пустоту, которую невозможно заполнить.
Хотя Том едва ли имеет сознательный доступ к этому уровню чувств и отмахивается от моей интерпретации со словами «Ах да, может быть», что-то происходит между нами. Нарциссическая защита, стена между Томом и мной, все ощутимее трескается. В этот период у Тома возникает желание лечь на кушетку. «Я читал, что так делают во время психоанализа. Почему мы не делаем все по правилам? Я хочу попробовать».
Не уверен, что это хорошая идея. Кушетка — не святилище, куда вас пускают после испытательного срока, чтобы наконец заняться «настоящим психоанализом», а вспомогательное средство, ценность которого измеряется тем, вносит ли оно что-то полезное в терапевтический процесс. В начале нашей терапии она была бы неуместна. Это, вероятно, привело бы либо к прекращению работы, либо к