Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 28)
Из рассказов Алии передо мной возникает образ социальной среды, в которой семья и соседи играют большую роль как для Шади, так и для нее самой. А вот отец обычно целыми днями пропадал на работе. Он часто видел Шади только вечером, что-то читал ему вслух или пел с ним песни. «Шади это нравилось. Проводить время с отцом, который был для него единственным и неповторимым». Шади очень похож на отца. И не только внешне. Оба любили музыку. «Когда Шади был маленьким, он всегда напевал себе под нос во время игры». Иногда он сам придумывал песни, на свой детский лад, но больше всего ему нравилось, когда пел отец. «Фарис… — Впервые Алия называет отца Шади, своего мужа, по имени. — У него был прекрасный голос, он красиво пел». Увидев мой живой интерес, Алия достает смартфон и дает мне послушать несколько арабских песен в исполнении известных певцов: «Он все это пел. Чтобы вы понимали, о чем я говорю». Алия слушала затаив дыхание. Я чувствую, что она допускает меня к чему-то важному для нее: делится кусочком ее потерянной родины, которая похожа на звуки откуда-то издалека.
— Интересно, что вы чувствуете, слушая эти песни.
— Они пробуждают много воспоминаний, — с горечью произносит Алия, на некоторое время уйдя в свои мысли. — Но что толку думать о прошлом. Это приносит только несчастье.
— Вам больно, — констатирую я.
Алия в знак согласия кивает.
— Потому что песни напоминают вам о вашей родине и Фарисе.
Алия снова кивает.
— Однажды, — начинает было она, но запинается, — это было лишь однажды… Мы с Фарисом всегда пили кофе по утрам. До его ухода на работу. Это был наш ритуал. В Германии… Я сделала кофе однажды утром, было еще очень рано, на улице темно, я сонная. И тут поняла, что налила две чашки: одну себе, другую Фарису. По старой привычке. Но… — Алия опять запинается, ей трудно говорить.
Я помогаю ей:
— На мгновение вы как будто вернулись в прошлое.
Алия кивает:
— Я начала с ним разговаривать. Как будто он все еще здесь. Как раньше. Вдруг в комнате появился Шади. Он проснулся и, должно быть, услышал, как я говорю… Его глаза, доктор! Его глаза были полны надежды и предвкушения. Он, должно быть, думал, что папа вернулся.
Тогда Алия узнала тоску в глазах сына. Она всё поняла, но не выдержала этого и повела себя грубо. Она отправила его одеваться, чтобы взять себя в руки. Когда Шади вернулся за стол, вторая чашка была уже убрана.
— Вы не выдержали, увидев его таким грустным, — повторяю я.
— И он не должен видеть меня грустной. Он видел, как мама плачет. Но ведь ему нужна сильная мама, — говорит Алия.
Я понимаю дилемму Алии. Она сдерживает свою боль, которая настигает ее, когда она дает слабину. Возможно, эта боль нестерпима, и Алия гонит от себя депрессию, в которую рискует впасть, если откажется от этой психологической защиты: вероятно, тогда она даже не смогла бы плакать, а застыла бы, как Шади. Поэтому она не может смотреть в глаза сыну, который носит в себе ту же скорбь, и не может принять его слез и печали.
Прошло более трех месяцев терапии. Шади все еще не разговаривает со мной, но он настолько привык к терапии, что уже не так пассивен. Через какое-то время он осмелился отложить в сторону свою куклу, которую приносил на каждую нашу встречу. Он уже перемещается по кабинету, а не сидит постоянно на одном месте. Он сам берет мои игрушки, чтобы поиграть, но всегда в одиночку, молча. Меня он почти не вовлекает в свою игру, но и не рассматривает меня как помеху. Наоборот, я чувствую, что на самом деле его очень даже устраивает мое присутствие рядом. Часто мне кажется, что он как будто ждет, когда я вставлю свое слово. Никогда нельзя быть уверенной, правильно ли я понимаю и формулирую то, что его беспокоит. Иногда мне кажется, что Шади совсем не семилетний ребенок, а младенец и я мать, которая полагается на свою интуицию, пытаясь угадать, что происходит с ребенком. В психоанализе также говорят о
Иногда Шади кажется мне ребенком постарше, который уже хорошо понимает, о чем думает и что за чувства владеют им, но хочет, чтобы я догадалась сама, а потом, когда я формулирую его скрытые переживания правильными словами, Шади испытывает удовлетворение и чувствует себя понятым. Спустя некоторое время это превращается в игру. Шади берет куклу и держит ее передо мной, пока я пытаюсь разгадать, что с ней происходит.
— Устал ли я сегодня? Сегодня я действительно хочу поиграть!
Шади молчит, но выглядит довольным всякий раз, когда я предлагаю ту или иную идею: так он как будто убеждается в том, что не безразличен мне. Иногда качает головой, указывает на что-то, кивает, показывает жестами, — а как же слова?
На одном из сеансов Шади берет куклу и кладет ее на пол. Ею ни он, ни я до сих пор не пользовались. У нее большой, широкий рот, ее одевают на руку, и тогда ей можно открывать и закрывать рот. Она напоминает разбойника, с усами, в лоскутной одежде. Шади достает платок, который повесил на стул в начале сеанса, и кладет кукле на рот.
— Это рот Шади? Что-то закрывает его и не дает звукам выходить наружу?
Шади некоторое время думает и выглядит при этом не совсем довольным. Он берет платок и пытается запихнуть его кукле в рот, как кляп.
— Он хочет что-то сказать, но не знает, поймет ли его Мириам. Мириам не понимает языка, на котором говорили его папа и мама, когда мама еще была ласковой.
Шади слушает меня внимательно, он будто сомневается, что-то ищет. Некоторое время он беспокойно таскает куклу по кабинету.
Затем он останавливается и медленно вытягивает платок изо рта куклы.
На одном из следующих сеансов, на четвертый месяц терапии, Шади заговорил. Как будто между прочим; и, хотя мне известно, какой момент стал переломным, я старалась делать вид, словно все идет своим чередом и ничего такого не произошло, чтобы не отпугнуть мальчика. Сеанс проходит сравнительно бодро, Шади оживлен. Мы разыгрываем сценку с куклой-разбойником, которая якобы украла и спрятала платок. Я говорю:
— Что нам делать? Платок Шади исчез! Кто может нам помочь?
— Айрон Мэн, — шепчет Шади скрипучим голосом, встает, берет свою куклу и протягивает мне.
— Айрон Мэн силен. Я уверена, он сможет вернуть платок.
— Да, — тихо восклицает Шади, полностью погруженный в игру.
— Но ему нужен помощник, — говорю я, — который может подсказать, где платок.
Шади подходит к креслу, под которым незадолго до того спрятал свою добычу разбойник.
— Айрон Мэн, — шепчет Шади, — они тут.
Что Шади имеет в виду под «они», я не знаю.
Шади обрел голос и больше не потеряет. Полагаю, он почувствовал себя в безопасности и мне удалось вселить в него такую уверенность, что мальчик осмелился открыться передо мной. Между нами возникла связь, и она нам ох как понадобится в дальнейшем.
В следующие несколько недель Шади занимает только одна тема: сила Айрон Мэна, его твердая броня, через которую ничто не проникает. Шади объясняет мне, как устроена эта броня, как она защищает человечка от любого нападения. Айрон Мэн — это сила. Айрон Мэн побеждает всех. Мальчик постоянно разыгрывает сценки, где на Айрон Мэна нападают. То на него падают пушечные ядра, то от удара его головы разбиваются скалы — все отскакивает от Железного Человека.
Я думаю, что броня его героя была для Шади чем-то вроде символа неприступности, противоядия от отчаяния и чувства бессилия, которые могут овладеть им. Айрон Мэн, возможно, воплощает того, по кому мальчик скучает: отца, который защищает, придает сил и мужества.
И правда, с тех пор как Фарис подарил ему эту фигурку, Шади не выпускает ее из рук, всюду носит с собой. Это нить, связывающая его с отцом. В играх он воссоздает отца, бессмертного, Железного Человека, который неуязвим, совершенно не похож на настоящего Фариса. Это отец, о котором часто мечтают дети, гарант того, что мир, в котором ты живешь, безопасен. Вера в неуязвимость родителей — это, пожалуй, одна из защитных иллюзий детства, с которой не стоит расставаться слишком рано.
Но еще Айрон Мэн — персонаж, с которым Шади отождествляет и идеал себя. Он хочет надеть на себя броню, и для него таковой становится его молчание: все отскакивает от него, ничто не может ни выйти наружу, ни проскользнуть внутрь, ничто не ранит его. Броня Айрон Мэна защищает не только от опасностей извне, но и от боли внутри. Но в этом панцире заперто и его эмоциональное «я».
На одном из следующих сеансов я говорю Шади:
— Ты знаешь, что у Айрон Мэна тоже есть травма?
Шади возражает:
— Никто не может навредить Айрон Мэну.
— Это правда. Но давным-давно кто-то причинил боль Айрон Мэну, когда он был еще маленьким мальчиком.
— Кто это был? — спрашивает Шади.
— Люди, которым все равно, как живется маленьким мальчикам. Тогда у него еще не было брони. Он был поражен в самое сердце. Там до сих пор хранится осколок. Но ты не видишь его раны, потому что Айрон Мэн теперь весь в броне.