Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 27)

— И мы еще вовремя уехали. Нам повезло, что у нас было достаточно денег. После того как мы покинули город, война пришла туда. Не знаю, как там теперь, не могу на это смотреть. Я попросила родственников, которые остались в городе, чтобы ничего мне не рассказывали, не присылали фотографии. Стоит ли еще наш дом, моя школа, не хочу знать. Я знаю только, что были авиаудары. Но Шади не в курсе. Только когда мы бежали из Сирии в Ливан, мы видели, как падают бомбы. Не на нас, а рядом, на город. Все вскрикивали, когда видели, как что-то выпадало из вертолета… — Алия не может говорить дальше, слезы выступают на глазах.

— Это тяжелые воспоминания, — поддерживаю ее я.

Алия кивает в знак согласия, она выглядит измученной, взгляд отсутствующий.

— Все, что нужно, — это спасти своих детей…

Алия переводит тему, а я не настаиваю. Я вижу, насколько тяжки для нее эти разговоры. И все-таки мне важно знать, что произошло, чтобы лучше понимать Шади. Мальчик, по словам Алии, «не видел трупов», не был непосредственным свидетелем убийств и насилия. Но это не значит, что опыт бегства и войны не оказал разрушительного воздействия на его психику.

Такое впечатление, что Шади еще не успел по-настоящему переварить все пережитое. Кажется, в нем что-то застряло, оттого ни один звук не может сорваться с его губ. Тоска по отцу? Потеря родины? Но, возможно, это чувства, у которых нет названия, хаос, с которым Шади не умеет разобраться, поэтому прячется в укромное местечко внутри себя. Замолчать — значит отстраниться, прервать контакт с миром, запереть свою эмоциональную жизнь в капсуле, где ее никто не тронет. Тогда я еще не знала, удастся ли освободить Шади оттуда.

Я обсуждаю с Алией возможность наших терапевтических встреч с Шади три раза в неделю в течение следующих нескольких месяцев. Алия соглашается. Придется ей поднапрячься, но и она, и я стремимся найти решение. Когда я откладываю блокнот с расписанием, то вижу, что Алия вопросительно смотрит на меня:

— Нам все-таки надо найти время и на меня.

Я поражена:

— Вы имеете в виду встречу лично для вас, когда мы будем говорить только о вас и ваших проблемах?

Алия кивает:

— Как делали до сих пор! — Алия отмечает мои колебания, но решительно заявляет: — Я еще ни с кем не говорила о таком… Я могу поговорить с вами. Я хочу работать с вами. Я не смогу довериться кому-то другому, это исключено.

Регулярная консультация родителей — часть любого детского психоанализа. Но среди психоаналитиков не принято, чтобы один и тот же специалист лечил и ребенка и родителя, поскольку это часто вызывает осложнения, которые могут препятствовать прогрессу.

Немного поразмыслив, я решаю пренебречь этим правилом ради Шади. Я чувствую, что изменения в мальчике во многом зависят от того, как Алия справится со своими болью и горем. Ей тоже необходимо пространство, где она сможет найти выход из дилеммы «сломаться или функционировать». Только тогда она сможет предложить решение и Шади. Конечно, я могу передать Алию коллеге. Но что-то подсказывает мне, что я не должна разделять этих двоих, с их проблемами, общими для обоих и определяющими ход терапии. Я словно тот посредник в отношениях, который, замещая утраченного отца, формирует пространство, где мать и сын могут найти друг друга и уйти от боли.

Алия тоже прошла лечение, в основном благодаря поддержке семьи, особенно тети, которая присматривала за Шади.

Следующий сеанс проходит аналогично предыдущим. Какое-то время мы работаем втроем, потом я увожу Шади. Я изображаю, будто куклы разговаривают друг с другом, пытаясь войти в контакт с мальчиком и давая ему возможность определить собственные чувства, привнести в игру то, чего пока нельзя сказать. Игра — гораздо больше, чем детское времяпрепровождение или средство получения опыта научения, который позже понадобится в школе. Именно в ней дети взаимодействуют с миром. Через игру они упорядочивают свои чувства, обрабатывают опыт, общаются с другими людьми.

Игра — детский способ воплотить свой внутренний мир. Она превращает события, которые сначала непонятны, в то, что можно представить в виде маленькой сцены или действия; проигрывая эти сцены снова и снова, ребенок наконец понимает их. Дети думают и говорят, если угодно, с игрушкой в руке. Игра всегда открывает новую перспективу, это попытка творчески справиться с внутренней проблемой. Она может породить нечто новое. Таким образом, в детском психоанализе игра — лечение.

Показательно, что Шади с трудом входил в игру, как будто в нем заторможен именно этот процесс. На сеансах я чаще показывала кукольный спектакль, чем мы вместе работали. Но возможно, оно было и к лучшему: Шади мог для начала наблюдать за тем, что происходит вокруг, и за собственными чувствами, не выходя из своего укрытия. Так понемногу пробуждалось его любопытство.

Скоро я ввожу в игру куклу по имени Мириам — это я, терапевт, фигурка в черных очках. Шади наблюдает. Снова и снова я подмечаю, что с ним что-то происходит, он хочет что-то сказать, но не получается. На одном из сеансов я даю Шади бумагу с восковыми карандашами. Выбрав черный, он начинает рисовать на бумаге круги, которые, как витки спирали, накладываются друг на друга и становятся всё плотнее в центре. Это похоже на широко раскрытые глаза, бесцельно блуждающие по комнате.

— Это глаза?

Шади бросает на меня взгляд, потом продолжает рисовать. «Что видели эти глаза? То, что пугает их?» Как и прежде, Шади не отвечает. Он берет красный карандаш и добавляет на глазах штрихи. «Как будто глаза кровоточат», — думаю я.

На сеансах с Алией в первые месяцы, помимо вопросов, связанных с Шади, на первый план выходят бытовые проблемы, работа, напряженный график. Чаще всего это практические вопросы, по которым я консультирую ее. Ее быт утомителен, но по сравнению с другими беженцами она в хорошей ситуации. Она живет за свой счет, имеет собственную крышу над головой, «не ночует в школьном спортивном зале или в общежитии». Алия участвует в публичных дебатах о кризисе беженцев и его последствиях. У меня складывается впечатление, что она из-за этого напрягается еще больше. Попытка доказать, что она ни в коем случае не принадлежит к людским потокам, у которых ничего за душой; что она не ленивая, не темная и отсталая. В Сирии семья принадлежала к верхушке среднего класса, обладала классовым сознанием. Бегство в Европу означало позорную утрату социального статуса. Алия чувствует скепсис и даже неприятие по отношению к беженцам у некоторых немцев, хотя сама встречала в основном дружелюбных людей. Но бывает и обратное — слишком много заботы и сочувственно-понимающий взгляд порой оскорбляют Алию. Как будто она нуждающаяся, хотя ей самой совсем не хочется создавать такое впечатление. Алия борется не только за выживание семьи, но и, что мне кажется психологически важным, за признание. И поэтому ей трудно смириться с тем, как Шади действует на других, как будто их семья из-за него выглядит неполноценной и зависит от посторонней помощи. Как она воспринимает меня?

— Вам было нелегко обратиться ко мне за помощью, — предполагаю я.

— Ради Шади, — говорит Алия.

— И ради себя тоже.

По словам Алии, хорошо, что я — женщина. Дома соседки вели откровенные разговоры, можно было сказать, что у тебя на сердце. Так что я для нее человек, с которым можно говорить доверительно, в смысле женской солидарности. Вероятнее всего, за этим стоит положительный перенос, бессознательная идея, что она может найти во мне утраченное, необходимое для того, чтобы ей стало лучше. Однако во многих ситуациях мне трудно к ней подступиться. Когда я представляю себя на месте Шади, мне кажется, что темп слишком быстр, давление чересчур велико. Не то чтобы я не понимала Алию, но вот Шади тяжело понять ее переживания, ему не понять, что значит эмиграция, каково это — начинать жизнь с нуля. Должно быть, ему кажется, что, помимо всех утрат, еще и мама больше не с ним: у нее нет времени на него, а он не в состоянии донести до нее свои чувства. Она оградилась от них, чтобы они не бередили ее раны: «Слезы делают слабым». Я спрашиваю себя, есть ли между ними пространство для нежных отношений матери и ребенка, независимо от обстоятельств.

— Вы знаете, что с Шади? — спрашивает меня Алия в ходе сеанса.

Я делюсь с ней своими соображениями: симптомы Шади похожи на уход в себя. Поскольку он говорил раньше и может высказываться в определенных ситуациях, я не подозреваю у него фундаментальной неспособности говорить, но он не может это делать в ситуациях, когда чувствует себя подавленным или в опасности. По моей оценке, Шади находится в постоянном внутреннем напряжении. Последствия того, что он пережил, проявляются только сейчас. Но ему не хватает и чувства безопасности в текущей жизненной ситуации, и речь тут о роли Алии.

— Раньше он был совсем другим. Веселый ребенок, — рассказывает Алия, в ее голосе грусть. Затем она замолкает.

— Но вы наверняка тоже были другой.

— Да… — размышляет вслух женщина, а затем опять возвращается к Шади. — До того как все это началось, до войны. Шади был совсем маленьким. Но был такой внимательный, его интересовало буквально все. Мы с ним много гуляли, рассматривали все вокруг. Цветы, животных… «Любимые кошки». Шади и тогда был застенчивым. Но в общении со знакомыми он всегда сразу начинал «болтать».