Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 17)

Почему Майке неустанно занимается самосаботажем, постоянно откладывает дела, тянет с принятием решений — вплоть до того, что серьезно вредит себе? Если бы ей просто требовалась поддержка в самоорганизации, то занятия в студенческом центре ей пошли бы на пользу. Однако, кажется, дело в другом. Но в чем? Возможно, мы приблизимся к ответу, если расширим вопрос: что бы произошло, если бы Майке перестала откладывать? Пока неясно. По крайней мере, она могла бы заявить о своих желаниях, отстаивала бы свои интересы. Но, похоже, одна только мысль об этом пробудила бы в Майке чувство вины, страх, будто другие посчитают, что она нападает на них, и отвернутся от нее. Как будто она может нравиться только тогда, когда не предъявляет претензий. Сцена в коммуналке, когда Майке хотела обсудить завышенную арендную плату, кажется мне символичной. Она постоянно стояла перед выбором: либо она говорит то, что хочет, и раздражает остальных, рискуя выселением; либо она будет хранить молчание, окажется в невыгодном положении и будет и дальше вносить завышенную арендную плату. На когнитивном уровне Майке не помогает осознание того, что ее соседи, вероятно, не отреагировали бы так резко, как ей это кажется на эмоциональном, неосознанном уровне.

Позже Майке рассказывает мне, что, хотя она живет в коммуналке уже больше года, она до сих пор не оформила договор об автоматическом списании фиксированного платежа за аренду комнаты. Каждый месяц она переводит деньги вручную, часто с опозданием, после того как соседи неоднократно с раздражением напомнят ей об этом. В чем проблема сформировать заявление на списание платежа всего в несколько кликов мышки, ей непонятно.

— Вы на самом деле не хотите платить, потому что не согласны с суммой. Но вы не смеете говорить об этом, опасаясь последствий. Поэтому ваш внутренний саботажник взял верх и по-своему выражает несогласие. Правда, таким способом, который раздражает других, — говорю я.

— Хм. — Кажется, Майке удивлена, начинает обдумывать ситуацию. — Значит, саботажник говорит за меня.

Мы с Майке условливаемся еще об одном сеансе. Девушка вздыхает с облегчением. Прощаясь, она замечает, что переживала: вдруг я отправлю ее домой со словами осуждения, мол, все «не так уж и плохо» и ей следует «просто думать позитивно» — и тогда все будет хорошо.

Когда я беру ее страховую карту, выясняется, что Майке застрахована по адресу своих родителей и еще не сменила адрес регистрации. Мгновение я чувствую раздражение.

— Это проблема? — тут же спрашивает Майке, боясь, что она сделала что-то неправильно.

— Нет. Однако уведомление от медицинской страховой компании будет доставлено на адрес ваших родителей. Просто чтобы вы знали… — говорю я.

— Неважно, — отвечает Майке. — Моя мама помогла мне найти вас, родители в курсе.

— Ну, вообще-то я не хочу быть учителем!

Прошло несколько недель терапии. Мы с Майке условились встречаться еженедельно в рамках так называемой психотерапии, основанной на глубинной психологии. Часть этого подхода — выработка фокуса терапии с целью ограничить нашу работу одной или несколькими темами. Мы с Майке сошлись на том, что сосредоточимся на прокрастинации, поскольку, по ее мнению, она создает больше всего проблем. На первой встрече мы в основном обсуждаем учебу Майке. Она рассказывает мне о своих попытках заставить себя заниматься, используя различные методы, которые она почерпнула из видео в интернете: система вознаграждений за успешное окончание модуля, «правило трех минут», «правило трех П» (планирование, перерывы, приоритеты). Толку ноль. Майке неоднократно сталкивается внутри себя с той «вязкой массой», которую невозможно сдвинуть с места, с тем, выражаясь языком психоанализа, бессознательным сопротивлением, которое возникает, как только она прикасается к чему-либо, имеющему хоть малейшее отношение к учебе. Она сразу же чувствует усталость, вялость, становится рассеянной. В начале нашей работы у меня складывается впечатление, будто Майке ждет, что я предложу ей новые эффективные стратегии. Вместе с тем в ходе сеанса она раскрывает себя и с другой стороны: это человек, который не только намерен справиться со своими трудностями с помощью особых техник, но и хочет понять причины происходящего с ней; ей стало любопытно, что это за внутренний саботажник.

— Я заметила, что вас больше заботит, как вы учитесь, а не что вы учите. Вы так и не рассказали мне, что вас на самом деле интересует, — говорю я.

Майке не рассказывала, о чем были лекции и семинары, оказались ли они интересными. Содержание курса представляет собой набор препятствий, которые ей приходится перепрыгивать.

Майке некоторое время думает над моим вопросом.

— Честно говоря, я решила учиться из прагматических соображений. — После окончания средней школы она не знала, чем заниматься дальше. — Я хорошо сдала выпускные экзамены. Но в программе оказалось много теории. Мне были интересны некоторые области. Но я не представляю себя учителем. Оба мои родителя — учителя, поэтому я понимаю, что это значит; я никогда не считала, что учитель — это так уж здорово. Но я не могла определиться с профессией, боялась выбрать неверный путь. Потом сроки подачи документов поджимали, я опаздывала. Поэтому я подумала: сначала займусь чем-нибудь серьезным. Учиться на учителя — это безопасность, меня не будут постоянно спрашивать: «А что ты собираешься потом с этим делать?» Сначала надо получить степень бакалавра. А с математикой и биологией у меня есть неплохие перспективы карьерного роста, даже если это не самые любимые мои предметы…

Я переспрашиваю Майке:

— Получается, вся учеба — это своего рода прокрастинация?

— Что вы имеете в виду?

— Вы откладываете свои истинные желания: изучать то, чем на самом деле хотели бы заниматься. Сначала что-нибудь серьезное, а уж потом то, что действительно интересно.

Для человека в возрасте Майке нормально не иметь четкого представления о собственном будущем, возможно, даже идти по пути, который заведет в тупик. Только она может сама судить, зашла ли она уже в тупик. В период поздней юности, в 20 лет, молодой человек пытается понять, кто он и куда хочет идти. На самом деле это очень чувствительная переходная зона между молодостью и взрослостью, и, к сожалению, в последние десятилетия общество стало требовательнее к людям этого возраста. По-моему, пространство для самопознания все больше ограничивается. Общество хочет, чтобы молодые люди как можно скорее и раньше получили профессию, как будто ценность этого периода заключается в том, чтобы набить голову как можно большим количеством знаний. Это имеет психологические последствия, с которыми я часто сталкиваюсь в своей практике. Молодые люди этого возраста нередко оказываются в кризисной ситуации. Не только потому, что на них оказывается давление извне. Стресс, связанный с экзаменами, перегружает их психику, но, поскольку от них многого ждут, они относятся к себе как к машинам, не признаются себе, что занимаются не тем, чем хотели бы, что еще не нашли себя и что совершают «ошибку». Психотерапия часто дает возможность задавать себе вопросы, но она под угрозой, поскольку ее воспринимают как эффективную ремонтную мастерскую. Как будто этот метод направлен на максимально быстрое устранение симптомов, при этом не тратится время на устранение их причин.

У Майке та же проблема? Создается впечатление, что она подстроилась под ожидания окружения — изучает что-то практичное — и пытается при этом быть эффективной. А как только у нее ничего не получается, она винит себя. Разве она не должна быть благодарна своему внутреннему саботажнику за то, что он не позволяет ей смириться с ситуацией и сопротивляется, когда сама она заставляет себя делать то, чего вовсе не хочет? С этой точки зрения сопротивление Майке — почти признак здоровья. Это означает, что существует часть девушки, которая пытается насадить собственную волю и реализовать свои желания, а не переплавить их в «разумную адаптацию». Патологичность заключается в том, что самоутверждение происходит не в активной, а в пассивной форме. Это ключевой пункт для данной психотерапии. Речь о том, что Майке понятия не имеет, чего хочет, у нее нет фундаментального представления о том, кто она. Поэтому она следует навязанным стереотипам. Тогда задачей терапии могут быть поиск и формирование себя. Или Майке уже имеет представление о том, кто она, но что-то мешает ей заявить о себе? Тогда надо выявить помеху и преодолеть ее, уделив особое внимание необъяснимому чувству вины, которое Майке испытывает всякий раз, когда прорывается ее истинное «я».

Откуда нам знать, кто мы? Возможно, то, что в психоанализе называется истинным «я», становится ощутимым, когда мы эмоционально включаемся в процесс, когда в нас просыпается живой интерес. Когда что-то пробуждает в нас желание и воображение и мы погружаемся в тему, даже если перед нами не стоит определенной цели. То же мы чувствуем и в других людях: они заражают нас своим любопытством и интересом, когда увлеченно о чем-то говорят. Когда Майке рассказывает об учебе, мне муторно и хочется отстраниться. Я по-настоящему эмоционально вовлекаюсь только тогда, когда Майке рассказывает о своих отношениях с людьми. И то скорее в негативном смысле: я испытываю что-то вроде гнева, поднимающегося во мне, то из-за Майке, которая не может принять решение, то из-за ее соседей по квартире, которым дела нет до справедливых договорных отношений. Майке, кажется, не испытывает такого гнева. Когда мы говорим о других людях, она индифферентна; когда же речь заходит о ней самой, она обесценивает себя. Гнев — это аффект, который создает пространство, освобождает место и указывает на собственные требования. Это сравнимо с «нет», которым дети утверждают границы своего «я» в раннем возрасте.