Сесиль Лётц – Кабинет психотерапевта (страница 18)

Говорят, не так-то легко выбраться из собственной шкуры. В этом предложении есть своя психологическая правда. То, что легко для одного человека, — например, выражение собственных желаний, — может привести к внутреннему конфликту у другого. В общении с людьми мы предполагаем их определенную реакцию: если я считаю, что мои желания будут услышаны и приняты, мне легче их выразить. Человек, с которым я разговариваю, может быть не согласен со мной, но наши отношения это выдержат, ничего плохого не произойдет. Если я исхожу из того, что мой собеседник не разделяет наши отношения и мои желания, во мне возникает внутренний конфликт. Если я хочу защитить наши отношения или избежать негативной реакции, мне придется отказаться от собственных потребностей, но тогда я решу проблему за свой счет. И я всю жизнь буду вносить «завышенную арендную плату». Стоит ли удивляться, что во мне разрастаются глубокое разочарование и чувство бессилия.

Мы часто не осознаём собственных ожиданий. Однажды усвоив их, мы ориентируемся на них всегда. Вот почему наше поведение закономерно, устойчиво и повторяется в новых ситуациях. Поскольку мы боимся последствий, мы не перепроверяем свои предположения и избегаем ситуаций, когда не знаем, чего ждать от других, или в которых могли бы научиться вести себя иначе. Так же и Майке даже не пытается узнать, что произойдет, если она открыто выразит свои желания, поскольку она боится реакции соседей. В психоанализе ожидание определенных реакций на свои слова и поступки называется внутренней рабочей моделью привязанности. Такие модели мы берем из ранее пережитого опыта взаимодействия с людьми, чаще всего из семьи. Они укореняются в нас со временем, но их всегда можно поменять: с учетом нового опыта, в новых отношениях или с помощью психотерапии. Когда психоаналитик просит рассказать пациента о его жизни, то не для того, чтобы установить причину возникших проблем или найти виноватых, а чтобы распознать внутреннюю рабочую модель привязанности, которая теперь влияет на поведение человека.

Что касается Майке, то поначалу казалось, что нет нужды выяснять историю ее семьи. Родители по-прежнему играют значительную роль в ее жизни, хотя девушка уже давно переехала в университетский городок. Майке ежедневно созванивается с «домашними», прежде всего с мамой, но иногда и с отцом. Она описывает отношения в семье как близкие, хотя, по ее словам, она не особо семейный человек, ей нравится быть самой по себе. Со старшим братом Майке общается меньше. В прошлом году ему исполнилось 24, и после бесконечных конфликтов он съехал от родителей.

— О чем вы разговариваете с родителями? — спрашиваю я.

— О разном. О том, как у меня дела в университете. Что я ела. Но я не особо много говорю. В основном вещают родители. — Майке после паузы поправляет себя: — Мы ладим с родителями. У меня было чудесное детство. Это не то, что вы подумали… Родители дали нам многое. Мы — дети — всегда были для них на первом месте.

— Сейчас вы упомянули то, что вам не нравится в телефонных разговорах с родителями. От этого вам стало неловко, и вы спешите заверить меня, что не имели в виду ничего плохого. Разве вы не почувствовали себя опять виноватой?

— Да… верно. Я часто испытываю чувство вины. Но это правда: мои родители — замечательные люди, самые важные для меня на всем свете. — Немного помедлив, она добавляет: — Не знаю, что бы я делала без них. Но порой они действительно утомляют.

По словам Майке, во время созвонов ей часто приходится выступать в роли семейного терапевта или своего рода переговорщика по урегулированию споров. В семье всегда существовали конфликты, но «ничего особенного», всё как у всех. В последние годы ситуация усугубилась, дошло до «проблем в браке», как назвала это Майке. Судя по всему, родители и сами не знают, в чем дело. Все начинается с какой-нибудь мелочи, которая приводит другого в бешенство.

— И родители обсуждают свои проблемы с вами?

— Да. Когда они ссорятся, один из них звонит мне. Но даже когда мы просто созваниваемся, речь все равно заходит о том, что вот Йенс сделал так да сяк, Сильке такая-сякая. Я слушаю, потом что-нибудь отвечаю. Ну, в духе, что им надо поговорить, не стоит так переживать. Скорее я их успокаиваю.

— И каково вам в этой роли? Как вы себя при этом чувствуете?

— Довольно неприятно. Вообще-то меня это выводит из себя. Я все время думаю: эй, я ваша дочь! Зачем вы меня в это втягиваете? Выясняйте отношения между собой. Но в следующее мгновение я одергиваю себя: что ты возомнила о себе, Майке. Твои родители столько делают для тебя, а сейчас тебя раздражает, что они делятся с тобой своими переживаниями. Хорошая дочь просто слушает своих родителей.

— Может, вы боитесь того, что случится, если вы перестанете быть посредником между родителями?

— Тогда они будут рубиться, пока не разведутся. Я хотела бы, чтобы они и правда обсудили свои проблемы с кем-нибудь знающим, например с психологом по семейным отношениям, а не со мной. Я им уже предлагала, но безрезультатно.

Я все больше утверждаюсь во мнении, что причины проблем Майке обусловлены смещением в системе внутрисемейных отношений. В прошлом году сын ушел из дома. Вероятно, он стабилизировал отношения между родителями. Хотя бы потому, что в доме был еще один ребенок. Когда он съехал, Майке превратилась в «психолога», который не дает семье распасться. Ситуация неоднозначная: с одной стороны, Майке занимает особое положение, она нужна родителям, они посвящают ее в свои дела, ей отдают предпочтение. С другой — она не может дистанцироваться, привязана к ним. Майке чувствует ответственность за сохранение их брака, это привязывает ее к родителям. Похоже, это осознаваемая причина, почему родители не обращаются к «настоящему психотерапевту», то есть человеку вне семьи. Ведь тогда семья, пусть и ввиду конфликта, держится вместе. Это явление называется парентификацией: дети и родители меняются ролями. Родители Майке на эмоциональном уровне будто превратились в детей, а она сама — в родительскую фигуру, которая беспокоится и заботится о них, выслушивая их после скандалов и помогая переработать случившееся. Иногда, по словам Майке, ее мать расстроена, и ей нужно, чтобы девушка утешила ее и отвлекла. Или отец в состоянии психоза хочет уйти из дома, тогда дочь должна уговорить его «остыть». «Моим родителям так много надо», — говорит мне Майке.

Могу представить, насколько тяжело ей в такой ситуации делать то, что должно в ее возрасте: идти по жизни своей дорогой, отпочковаться от родителей, формировать собственное жизненное пространство, а не жить проблемами старших. Это деликатное дело для каждого молодого человека, поэтому поздний подростковый возраст — сложный период, когда могут возникнуть конфликты, связанные с уходом молодого человека из родительского дома. Это также время, когда часто случаются психологические кризисы, впервые проявляются психические заболевания.

Любая разлука связана с болью — той, которую дети испытывают сами, но которую им также приходится причинять родителям. Существовавшая долгое время общность исчезает, ребенок становится все более самостоятельным, отношения меняются в корне. Но выигрывают обе стороны, ведь между ними устанавливаются зрелые отношения взрослых людей. Однако это неизбежно связано с потерями: дети покидают надежное гнездо, родители утрачивают роль наседки со всеми вытекающими отсюда обоюдными переживаниями. Родительский дом больше не продуктовый склад, дети в нем теперь скорее гости. Пожалуй, нет в жизни иного момента, когда так явно не чувствуется, что ты становишься старше.

Мало в какой семье этот процесс протекает без конфликтов. Особенно тяжко тогда, когда детям кажется, будто они причиняют родителям не просто неизбежную боль, а чрезмерную. Старшие не могут отказаться от своих прежних ролей, потому что те выполняют важную психологическую функцию: сплочения семьи, самооценки или ощущения наличия цели в жизни. Иногда у самих родителей еще очень много амбиций, тогда им трудно уступить и дать дорогу детям. Возможно, они даже немного завидуют потомкам. Родительские чувства понятны детям, поэтому они стараются не причинить боль. Но им никогда не удастся полностью избавить родителей от боли, потому что не бывает легкой разлуки. Важно, насколько уязвимыми дети считают своих родителей в этот момент. Иногда им сложно решиться на этот шаг. Они боятся обидеть родителей, опасаются, что те почувствуют себя брошенными.

Родители окажут детям большую услугу, если дадут им переступить порог или даже немного подтолкнут, пусть и со слезами на глазах. Этот порог, кажется, никак не преодолеет Майке, через него не пускают девушку ее родители. Судя по всему, девушка считает, что родительский дом развалится, если она откажется от роли «семейного психолога». Но тогда ей придется прятать свои чувства, подавлять собственные желания, эмоционально она будет все больше зависеть от семьи. Не это ли основная причина ее чувства вины, которое тормозит ее в защите своих интересов? Поскольку Майке испытывает вину не только в отношении родителей, но и в других ситуациях, я все больше убеждаюсь, что все началось не с отъезда из дома, а роль посредника в налаживании семейных отношений имеет длинную предысторию. Такое впечатление, что Майке в каждом встречном видит своих родителей, будто их образ выгравирован на стеклах очков, через которые она смотрит на мир. Это внутренняя модель, прикладываемая к любым отношениям.