Серёга Снов – Волчий пастырь (страница 3)

Услыхал я уже женский голос. Кряхтя, как старый дед, я сперва поднялся на четвереньки, подождал не станут ли меня ещё бить, а затем и на колени. Передо мной за столом восседала группа человек, а по середине сидела женщина. Единственная женщина в компании суровых мужиков выглядела странно. Чистое спокойное личико правильной овальной формы, губки бантиком, бровки домиком, как говориться. Голову покрывала тёмная шаль, которая полностью скрывала волосы, но лоб оставался открытым. Слева от нее сидел тот чернявый, который так лихо расправлялся с врагами – чёрные волосы, чёрная одежда, даже колечко на пальце и то было чёрным. Справа – детина-медведь: светлые длинные волосы, светлая же одежда, борода. На его месте свободно могли бы уместиться запросто двое.

– Кто таков, откуда? – спросила она, уставившись на меня не мигающим взглядом.

– Эээ… а…– я замялся, пощупал левый локоть. Властный голос совсем не вязался с её обликом, но, судя по всему, именно она здесь и была за главного.

Тут же прилетел подзатыльник, но я всё же удержался, чтобы не растянуться на полу, видимо подзатыльник был чисто для острастки.

– Да, что вы себе позволяете?! – возмутился я и повернулся к дядьке меня дубасившему. – Да, перестаньте уже! Мне же больно! Граждане-товарищи! – Повернулся я уже к сидящим за столом. – Да, что здесь происходит-то?! Что он меня всё время бьёт? – Вытянул я руку в сторону моего мучителя. – Прекратите немедленно.

Тот опять меня шлепнул по руке и по голове:

– Да я табе зараз всё по отрываю и кажут, шо так и было, курва языческая.

– Блин, что вы такое несёте? – присутствующие удивленно посмотрели на свои руки, переглянулись, пожали плечами. – Мне в больницу надо… я прошу вас… отпустите меня,– чуть ли не плача взмолился я.– Только очень прошу, пожалуйста, вызовите мне такси, а то я до…

Страшный удар сотряс стол: всё, что на нём было, подпрыгнуло, да и все, кто сидел за ним – то же. Что-то хрустнуло.

– Вот ты щас чё сказать?!– проревел белобрысый «медведь», который сидел по правую руку от главной.

Медленно поднимаясь из-за стола, он вытаращил на меня глазищи, ноздри раздулись, задышал, как бык перед разбегом, сейчас того и гляди копытом бить начнёт.

– Шатун! Сядь,– тихо сказал чернявый,– это тебя не касаемо.

Медведюга замер, поджав губы. «Мама дорогая, до чего же он здоровый!». Все оцепенели в испуге, боясь пошевелиться. Наступила звенящая тишина. Не страшен он был, по ходу, только двоим: главной барышне и чернявому. Гигант нахмурился, насупился и сел обратно: сидевшие на лавочке подпрыгнули, все разом выдохнули.

– Имя… как? – сглотнув, спросил дядька, сидевший вдоль стеночки ближе всех к столу. Если его слова были как гири, то глаза словно клещи – вцепились так, что отодрать только с мясом можно. Грузный, грозный – монолит дядька. Чуть сутулый с посохом лет шестидесяти, длинные седеющие волосы и такая же борода.

– М…Макс, – выпалил я и покосился влево на стоящего немного сзади мужика, раздающего мне подзатыльники. – Кажется.

– Кажись?! Что значить – кажись? – вопрошал грозный дядька, обведя взглядом присутствующих. – Да ты вообще откуда взялся, говоришь как-то странно? Вроде по-нашенски, – посмотрел на женщину, потом опять на меня, – да только и не понять тебя.

– Да лях это! Я их за версту чую, – сказал тот, кого называли Баламутом, продолжавший стоять у меня за спиной. Затем схватил меня за шею и вытащил нож,– ляху кровушку пустить, вобче, дело святое.

– Чурила! – обратилась женщина к дядьке-монолиту. – Утишь своего пса, разбрехался.

– Да, Матушка,– подобострастно закивал дядька с посохом.

– Сгинь,– цыкнул он на Баламута.

Тот пожал плечами, мол, мне то что, и вышел за дверь.

И только тут я заметил, что справа от меня, то же на коленях, стоит какой-то тщедушный старичок. Взъерошенный, всклокоченный, в рванине, искоса поглядывающий на меня.

– Я очень извиняюсь, – опять я обратился к женщине, как к самой старшей, – пожалуйста, верните мне мою одежду… и попить бы чего-нибудь… и есть очень хочется и в больничку мне надо – у меня ожог, наверное, третьей степе…

– Это твоё? – Проигнорировав мою просьбу спросила она, кивнув на стол.

Я вытянул шею и увидел круглый, блестящий медальон, похожий на тот, который хотел отдать мне тот странный дед в балахоне.

– Да, – закивал я головой. – Вообще-то – нет, – спохватившись ответил я. – Видите ли, вообще-то это не моё… мне это дал один дед… ну он… знаете, когда всё началось… тут, когда начали, прям, все… – затараторил я, попутно жестикулируя, – а я смотрю… этот дед мне его и суёт: «на» – говорит… что-то там ещё про руки, ноги, я уже и не по…

– Умолкни, – сказала женщина.

– Аа… – запнулся я. – Что?

– Заткнись, вша! – рявкнул на меня дядька Чурила.

– Чурила! Узнаёшь? – спросила она, кивнув на медальон.

– Да, Матушка! Эта вещичка из сокровищницы Володимеровой, что сгинула при польском набеге.

– А нынче всплыло, – сказала она, глянув на меня. – И где, а главное – у кого?! Кто бы мог подумать, а?!

Женщина закрыла глаза, немного помолчала, снова посмотрела на меня с прищуром:

– И где же ты его взял?

«Блииин! Они что, издеваются?!» Я потрогал свой левый локоть.

– Сиречь на пальце кольцо, а ты ведать не ведаешь откуда оно у тебя?

Я глянул на свой палец, на Чурилу, затем на женщину:

– Да что вы, блин, несёте? – все опять посмотрели на свои руки. – Я же вам битый час толкую, что не помню… вообще ничегошеньки, – я стал себя бить ладонью по лбу, начиная стервенеть. – Пусто всё… может черепно-мозговая травма у меня, может амнезия…

– Вот ты щас чё сказать?! – опять взревел верзила, начиная багроветь, и медленно встал.

Все отпрянули в едином порыве, стараясь как можно дальше оказаться отсюда если не физически, то хотя бы мысленно. И опять только двое сидели как ни в чем не бывало: женщина и чернявый.

– Шатя! Сядь, – мягко произнесла она, слегка касаясь его руки. – Этот человечек и не думал тебя обидеть. Так ведь? – спросила она уже глядя на меня, нахмурив брови.

– Да, да, да… – затряс я головой. – В смысле – нет, нет, нет… замотав головой из стороны в сторону.

«Медведь» шумно выдохнул и плюхнулся на лавку, позвякивая, постукивая дружно подпрыгнули сидевшие за столом.

– Как вы могли такое подумать? – продолжил я, вытягивая руку в сторону Шатуна. – Уважаемый, что вы! Просто у меня стре…эээ… – замер я, чуть втянув голову в плечи. – Эта… страшно мне стало, да… меня хотели убить, а я кто и не помню. Ну кто я? – вопрошал я, тыкая пальцами себя в грудь.

– Хыть, я ведаю!

Кто-то пискнул справа от меня. Я повернул в недоумении голову и воззрился на дедка.

– Дозволь молвить, кормилица? – брякнулся тот оземь.

– Говори, – разрешила женщина.

Дед поднялся, выпрямился, грудь колесом. У присутствующих появились ухмылки – дед и впрямь был смешной.

– Ну и кто же он, – пробасил Чурила.

– Хыть, ясень пень! Это дитя Перуна, – ляпнул дед. – Сын евойный – Дажьбог.

Секундная тишина, затем хохот, резко стартовав, лавиной поскакал от гогочущих глоток до стен, потолка и пола, рикошетил, летел дальше, перемешиваясь со встречной волной, превращался в какофонию звуков. Смеялись, пожалуй, все, кроме женщины и нас с дедом. Кто-то хлопал себя по ногам, кто-то по столу, кто-то просто трясся от безудержного смеха, я же в недоумении уставился на деда – при других обстоятельствах я бы тоже посмеялся… наверное.

– Хватит ржать!!! – заорала женщина, стукнув ладонью по столу. Нахмурив брови и сжав губы обвела злым взглядом всю компанию. – Смешно вам?! Смешно?! Бунт языческий только-только угомонили, а жрать людишкам также неча. А когда чернь на вилы вас подымать станет, вы также ржать будите?! Половцы кругом шастают… вот ты, Чурила, какого лешего сюда припёрся? А!!! – грозно рыкнула она на дядьку. Под её взглядом вся его твёрдость стала осыпаться трухой. – Что тиун киевский… здесь забыл… в захудалом городишке? А!!! Что в Киеве всё хорошо и догляд твой уже не нужен? Ну, конечно, – округлив глаза и вертя выставленными ладонями вперёд, сказала она, – здесь, на Смоленщине, дела куда как поважнее будут…

– Так, Матушка… я ж язычников поганых словить хоте…

– Плевать!!! – продолжила она на той же высокой ноте, прихлопнув опять ладонью по столу, – плевать, что ты хотел! Мне порядок нужен! По-ря-док! – отчеканила она. – Ты хочешь, чтоб всё прахом пошло из-за твоего безумства? Только-только мир с Мстиславом сговорили, а у них тут хрен по грядке скачет. А если б мы не успели? А!!! – Чурила совсем понуро свесил голову. – Да вас тут бы… как котят раскатали и хрюкнуть бы не успели.

Женщина замолчала, наступила гробовая тишина. Она шумно вздохнула, затем выдохнула, потёрла устало лицо, положив руки на стол обвела взглядом всех присутствующих. Чернявый ухмылялся, Шатун корчил рожу, словно пытался поймать бегающую в голове какую-то мысль. Остальные смотрели кто в пол, кто в стол, попутно теребя что-нибудь в руках. Тихо, слышно только потрескивание пламени свечей.

– Мог бы и Мороза послать, – продолжив, кивнула она на сидящего рядом с Чурилой статного воина с длинными волосами цвета соломы, который, по-моему, за всё время нашего здесь пребывания так ни разу и не пошевелился. – Да хоть бы и… вашего… этого… Болтуна…

– Баламута, – быстро поправил Чурила.