Сергей Зуб – Жизнь после апокалипсиса. Рассказы (страница 6)
Память – сволочь. Она всегда бьёт под дых, когда не ждешь.
Кирилл.
Ему было четырнадцать. Возраст, когда прыщи на лбу кажутся катастрофой, а конец света – чем-то вроде приключения в компьютерной игре. Она помнила его спину. Узкие плечи в синей ветровке. Он уходил в толпу на вокзале, а она кричала ему стоять. Но она не бросила коробку. Коробку с грифом «Совершенно секретно / Архив №4». Ей сказали, что эти документы спасут страну.
Страны больше нет. Коробка сгнила где-то в кузове грузовика. А Кирилл…
– Громова! – резкий голос от входа заставил её вздрогнуть.
Женя подняла голову. В проёме палатки, на фоне серого дождя, стоял человек, который не вписывался в этот пейзаж.
На нём было пальто. Не с чужого плеча, не рваное, не засаленное. Кашемировое, темно-синее пальто, которое сидело идеально. Ботинки были чистыми. В мире, где грязь была агрегатным состоянием асфальта, чистые ботинки выглядели как оскорбление.
За его спиной маячила тень – огромный мужик в тактическом обвесе, лицо скрыто балаклавой. Охрана.
– На выход, – сказал человек в пальто. Голос у него был мягкий, бархатный. Так раньше говорили дикторы новостей, сообщая о курсе валют.
– Смена не закончена, – буркнула Женя, хватаясь за очередной пакет. Ей не нравились чистые люди. От них всегда пахло проблемами.
– Для вас, Евгения Павловна, смена закончена навсегда.
Она замерла. Он назвал её по имени-отчеству. Здесь так не делали. Здесь были клички: Хромой, Рыжий, Училка. «Евгения Павловна» умерла пять лет назад.
– Кто вы?
– Меня зовут Аркадий. Но в определенных кругах меня знают как Аукциониста. – Он сделал шаг вперед, и запах дождя смешался с запахом дорогого парфюма. – Вы же архивист, верно? Высшая категория, специализация – структурирование данных в кризисных ситуациях.
– Я мусорщица, – Женя встала, вытирая руки о фартук. Тряпка оставила на ткани серые разводы. – Если вам нужно найти антиквариат для вашего бункера, идите к перекупщикам. Я работаю с трупами вещей.
Аркадий улыбнулся. Улыбка у него была профессиональная, выверенная до миллиметра, но глаза оставались холодными, как лед в морге.
– А я работаю с трупами надежд, Евгения. И мне нужен ваш талант. Не для того, чтобы рыться в помойке, а чтобы найти иголку в стоге сена размером с город.
Он достал из внутреннего кармана конверт. Плотная, белая бумага. Женя не видела такой бумаги с Долгой Зимы. Он протянул конверт ей.
– Что это?
– Аванс.
Женя взяла конверт. Пальцы не слушались. Она открыла его, ожидая увидеть талоны на еду, может быть, ампулы с морфием – самую твердую валюту.
Внутри лежала фотография. Глянцевая, 10 на 15.
На фото был перрон. Толпа, размытая в движении. Серые лица, перекошенные страхом. А в центре, в фокусе, стоял мальчик. В синей ветровке. Он смотрел не на поезд. Он смотрел прямо в объектив камеры наблюдения.
В его глазах не было страха. В них была злость. И он сжимал в руке что-то маленькое, черное.
– Снимок сделан камерой наружного наблюдения вокзала «Северный» за три часа до герметизации города Р-17, – тихо сказал Аукционист. – Ваш сын не погиб в давке, Евгения. Он сел в поезд. Но поезд не уехал.
В ушах у Жени зазвенело. Кровь отхлынула от лица. Мир вокруг – грязная палатка, Михалыч с тостером, дождь – всё исчезло. Остались только глаза сына на снимке.
– Он жив? – её голос сорвался на хрип.
– Вряд ли, – честно ответил Аркадий. Никакой жалости. Просто факт. – Р-17 закрыли наглухо. Газ, потом оцепление. Но ваш сын, Кирилл Громов, был вундеркиндом. Он взломал локальную сеть вокзала перед смертью. И он украл кое-что, принадлежащее моим… клиентам.
Аркадий подошел вплотную.
– Мне не нужен мальчик, Евгения. Мне нужна флешка, которую он сжимает в кулаке. Она где-то там, в мертвом городе, среди миллионов тонн бетона и тысяч «Гнилых». Никто не знает этот город так, как его знаете вы – вы ведь составляли план эвакуации архивов, верно? Вы знаете, где он мог спрятаться. Вы знаете, как он мыслил.
– Вы хотите, чтобы я пошла туда? – Женя подняла на него глаза. Впервые за годы в них появился не страх голода, а что-то острое, опасное.
– Я предлагаю сделку. Вы находите носитель. Я даю вам возможность похоронить сына. По-человечески. Не в общей яме. И… – он сделал паузу, – я расскажу вам, почему коробка с архивом, которую вы спасали вместо него, была пустой.
Женя сжала фотографию так, что глянцевая бумага хрустнула. Коробка была пустой? Все эти годы…
Ложь. Вокруг была одна сплошная ложь.
– Когда выезжаем? – спросила она.
– Сейчас, – Аркадий кивнул охраннику. – Фокс проводит вас. Одевайтесь теплее, Евгения Павловна. В Р-17 очень тихо, но очень холодно.
Она сняла грязный фартук и бросила его в корзину с надписью «БИО/МУСОР». Туда, где ему и было место. Вместе с её прошлой жизнью.
Глава 2. Архитектура Тишины
Граница между миром живых и миром мертвых выглядела скучно. Это была не огненная река, а трехметровый бетонный забор с мотками «егозы» наверху. Вдоль периметра через каждые сто метров стояли красные таблички: «КАРАНТИННАЯ ЗОНА Р-17. ОГОНЬ НА ПОРАЖЕНИЕ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ».
Предупреждать было некого. С этой стороны никто не хотел туда, а с той стороны никто не хотел обратно. Кроме нас.
Мы стояли в шлюзе – узком бетонном коридоре между внешним и внутренним периметром. Воздух здесь был другим. Сухим, стерильным, с металлическим привкусом.
– Проверка снаряжения, – голос Фокса прозвучал глухо из-за подшлемника.
Виктор, он же Фокс, был похож на инструмент. Сжатый, функциональный, лишенный лишних деталей. Никаких украшений, никаких татуировок на видных местах. Только потертый «Калашников» с глушителем, обмотанный тряпками, чтобы не звякал о разгрузку, и глаза – пустые и внимательные, как объективы камер.
Женя поправила лямки рюкзака. Он был легким, но давил на плечи тяжестью ответственности. На ней были мягкие ботинки с войлочной подошвой – «тихоходы». Штаны из плотной ткани, которая не шуршит при ходьбе.
– Инструктаж короткий, архивариус, – Фокс не смотрел на неё, он проверял затворы на шлюзовой двери. – В Р-17 свои правила. Это не дикие пустоши. Здесь нет бродячих стай. Здесь есть «Стоячие».
– Я слышала о них, – тихо сказала Женя.
– Слышать и видеть – разные вещи. Они впадают в стазис. Экономят энергию. Стоят, как манекены, месяцами. Пока не услышат звук или не почуют резкое движение воздуха.
Он повернулся к ней, и его взгляд стал тяжелым.
– Радиус реакции – пятнадцать метров на дыхание, пятьдесят на шаги, триста на голос. Если ты чихнешь, мы трупы. Если споткнешься – мы трупы. Если начнешь истерить – я сам тебя пристрелю, чтобы не мучилась. У нас нет права на ошибку. Мы идем по коридору смерти. Твоя задача – смотреть под ноги и думать головой. Моя задача – сделать так, чтобы нас не сожрали. Вопросы?
– Мой сын, – Женя сглотнула. – Если он там… он тоже «Стоячий»?
Фокс помолчал секунду. В этой паузе не было сочувствия, только оценка.
– Если он там, Евгения, то он уже не твой сын. Он часть ландшафта. Не ищи его лицо в толпе. Ищи флешку.
Он нажал рычаг. Гидравлика зашипела, и тяжелая гермодверь поползла в сторону.
Перед ними открылся город.
Р-17 не был разрушен. Это пугало больше всего. Женя ожидала увидеть руины, воронки от взрывов, баррикады. Но увидела музей.
Широкий проспект уходил вдаль, обрамленный высотками из стекла и бетона. Светофоры не работали, глядя на пустую дорогу черными глазницами. Машины стояли в пробках – сотни, тысячи машин. Ржавые, покрытые толстым слоем серой пыли, на спущенных шинах. Двери некоторых были распахнуты, словно водители вышли на минуту купить сигарет.
Скелеты в машинах сидели, пристегнутые ремнями безопасности. Порядок даже в смерти.
– Двигаемся вдоль стены, – шепнул Фокс. – В тень.
Они вошли в город. Тишина здесь была физической величиной. Она давила на уши, густая и ватная. Единственным звуком было собственное сердцебиение Жени, которое, казалось, грохотало, как барабан.
Они прошли два квартала без приключений. Город казался вымершим. Но потом они вышли к площади перед зданием городской администрации.
– Стоп, – Фокс поднял кулак.
Женя замерла, прижавшись к холодной стене банка.
Площадь была заполнена.
Сотни фигур. Мужчины в деловых костюмах, женщины в легких пальто, подростки в ярких куртках. Они стояли. Не лежали, не сидели. Стояли.
Они застыли в неестественных позах: кто-то с поднятой рукой, кто-то полуобернувшись. Головы опущены, руки висят плетьми. Их кожа стала серой, пергаментной, плотно обтягивающей черепа. Одежда висела на иссохших телах мешками.