Сергей Зуб – Кожевники. Ольга (страница 4)

Она достала глиняный сосуд.

– Теперь кровь. Сосредоточься на земле. Пусть она держит.

Алексей взял сосуд. Внутри густая жидкость тянулась, как смола. Он плеснул каплю в траву. Земля тут же потемнела.

– Думай, – сказала Агриппина. – Представь шаги.

Он представил воина. Тяжёлые сапоги. Враг шёл прямо к нему.

Земля зашевелилась. Чёрные щупальца вылезли из-под корней, ухватили воздух. И вдруг Алексей почувствовал, что они хватают не только воображение. Его собственная нога с трудом двинулась, будто земля держала и его.

– Отпусти! – крикнул он, но губы не шевельнулись.

Агриппина ударила посохом о землю. Щупальца втянулись обратно.

– Видишь? – сказала она. – Сила всегда кусает хозяина. Никогда не забывай этого.

Они пошли к бане.

– Кости, – сказала ведьма. – Попробуй.

Алексей ударил ногой по прогнившему полу. Кости под досками зашевелились. Из щелей вырвался стон. Не один, а десятки. Высокие, низкие, детские, женские. Вой целого хора мёртвых.

Алексей прижал руки к ушам, но стон звучал прямо в голове.

И вдруг он понял: это не просто звуки. Это слова. Убили. Сожгли. Закопали живыми.

Он упал на колени.

– Хватит! – заорал он, но вслух не сказал ни слова. Только подумал.

И всё стихло.

Агриппина посмотрела на него. В глазах её мелькнула тень одобрения.

– Ты начинаешь понимать.

Наконец, они вернулись в избу. Ведьма указала на зеркало, завешенное серым полотном.

– Сними.

Алексей медленно поднял ткань. Зеркало было тёмное, мутное. В нём отражался не он, а коридор, которого не существовало. Длинный, бесконечный, усыпанный дверями.

– Представь врага. Пусть он войдёт.

Алексей сосредоточился. И в коридоре появилось лицо. Чужое. Суровое. Оно посмотрело на него – и застряло. Сначала моргнуло, потом застыло, как муха в янтаре.

Зеркало завибрировало. Лицо начало биться о стекло, но не могло выбраться.

Алексей сорвал взгляд, резко накрыл зеркало тканью. Ткань тут же прилипла, дёрнулась, будто кто-то изнутри бился в ней.

– Ты поймал, – сказала Агриппина. – Вот так мы и будем встречать их. Одного за другим.

Алексей стоял бледный, потный. Сердце грохотало, ладони дрожали.

– Это слишком, – прошептал он.

– Слишком – это то, что ждёт нас, когда они придут, – сказала ведьма. – Учись. Потому что, если ты не сможешь, нас сметут.

И в этот момент он понял: это не учёба. Это репетиция смерти.

Алексей заснул тяжело, как падают камни в колодец. Казалось, он проваливался в бездонную яму.

Ему снилось, что он стоит посреди деревни. Всё знакомо: дома, огороды, тропинка к дубу. Но небо было красным, будто полыхало над головой, а земля под ногами была тёмной, как мокрая глина.

Он услышал вой. Обернулся – и увидел собак. Но это не были обычные псы. Их тела были разодраны, рёбра торчали наружу, мясо свисало клочьями, и всё же они стояли, не падая. Глаза горели белым светом. Они смотрели прямо на него, и в их взгляде было что-то человеческое.

«Это они», – прошептал голос в его голове. Он понял: собаки смотрят на него глазами тех, кого Орден уже убил.

Он шагнул назад, и земля под ногами хлюпнула. Из неё показалась рука – бледная, длинная, вся в сгустках крови. Она схватила его за щиколотку. Алексей рванулся, но из земли полезла вторая, третья, целый десяток. Кости, гниль, мясо. Они тянули его вниз, в землю.

Он закричал. Но крик застрял в горле. Изо рта потекла не слюна, а чёрная кровь.

Перед глазами вдруг возникло зеркало. Оно висело в воздухе, в красном небе. Алексей увидел в нём себя. Но отражение не повторяло его движения. Оно улыбалось. Губы его были залиты кровью, зубы – красные.

– Ты уже с нами, – сказал он сам себе из зеркала. Голос был двойным: его собственным и чужим, низким, хриплым.

Зеркало дрогнуло и раскололось. Из трещины полезли кишки. Они извивались, как черви, стекали вниз.

Алексей рванулся в сторону. Его вырвало прямо на землю. Но из рвоты вытекли не остатки еды, а живые чёрные жуки. Они зашевелились и полезли к нему обратно, в рот, в глаза, в уши.

Он закрыл лицо руками, но вместо пальцев у него были костяные крючья. Он почувствовал, как они впиваются в собственную кожу. Сдирают мясо.

И вдруг он услышал голос. Женский. Чистый, как звон стекла.

– Алексей.

Он поднял голову. Перед ним стояла женщина в доспехах. Волосы её были тёмные, собранные в узел, глаза холодные, как сталь. Она держала в руках копьё, и его наконечник был залит кровью.

Он знал её имя, хотя никогда не видел прежде. Ольга.

Она протянула к нему руку.

– Вставай.

Он потянулся к ней, и в тот же миг всё исчезло. Он очнулся в избе, захлёбываясь собственным дыханием. Простыня была мокрой, и не только от пота. На ней темнели пятна крови.

Он прижал ладони к лицу. Кожа на щеках была разодрана, как когтями. Но когтей у него не было.

– Что ты видел? – спросила Агриппина, сидя у очага. Она не спала.

Алексей сглотнул, и во рту был вкус металла.

– Они приходят во сне. Через зеркала. Через землю. Я видел их псов, видел руки… видел себя.

– Что ещё? – не отпускала ведьма.

Он поднял глаза.

– Женщину. В доспехах. Она… она спасла меня.

Агриппина нахмурилась.

– Никто из них не спасёт. Запомни. Никто.

Алексей кивнул, но в глубине души чувствовал: эта женщина была не такой. И её взгляд был другим.

Он лёг обратно, но сон не пришёл. В ушах ещё звучали стоны. На простыне оставались пятна крови. И где-то в углу комнаты, под завешенным зеркалом, тихо шептали чужие голоса: мы идём.

Каменный зал был холоден, как кювета морга. Свечи коптили, и копоть стягивала потолок в чёрные лопухи. На стенах – гербы и портреты: лица предков, у которых глаза писали таким лаком, что казались живыми и следили за каждым жестом.

Дубовый стол, обитый железом по краям, был усыпан картами, ампулами, свёртками серой соли, пучками нитей. Рядом лежали три молчаливых предмета, будто принесённые с кладбища: ржавый колокол без языка, глиняная бутыль, перевитая медной проволокой, и жгут белых волос, собранных в тугую косу.

– Открываю заседание, – сказал Настоятель Курган. Голос у него был хриплый, словно он разговаривал с веками, а не с людьми. На пальцах – чернила, под ногтями – соль. – Повестка одна: Кожевники. Мы идём не убивать людей. Мы идём гасить место.

Слева от него сидела Архивариус – узкая, сухая женщина с чернильной кляксой на воротнике и лезвийным взглядом. Рядом – Геодезист: бледный, как подземелье, кожа на лице будто поведенна кислотой; глаза – точные, математические. Ткач, худой, длиннопалый, перебирал нити, как кишки, не глядя. Великий Инквизитор – тяжёлый, словно железный шкаф; на нём всё звенело: пряжки, крючья, цепочки. Теренций, щёлкающий счётами в голове, на бумаге – единственный из них, кто записывал не чернилами, а острым графитовым карандашом. Калёный, пахнущий горном, перекатывал во рту гвоздику, сплёвывая тёмным, как кровь. И Сигизмунд – упрямый, квадратный, с кулаками, которыми он мерил тишину, постукивая по столу, чтобы не разорваться от внутреннего напряжения.

В дверях стояла Ольга – Камыш. Её вывели сюда впервые, и в этом была и честь, и приговор. Высокая, жилистая, с овальным белым шрамом на запястье; волосы стянуты в узел; глаза – серые, спокойные. От неё пахло ветром, железом и тем, что знают сапёры: если ошибёшься – хоронить нечего.