Сергей Зуб – Кожевники. Ольга (страница 6)

Великий Инквизитор поднялся. Тень от него легла на стол, закрыв половину карты.

– И последнее. Если носитель выйдет – я выхожу навстречу. Я не играю с местами. Я играю с людьми. Один удар – и тишина. Камыш, вы прикрываете.

Ольга встретила его взгляд. Он был как удар холодным железом по зубам.

– Прикрою. Но без «десятка вперёд». Мы не кормим землю, мы проходим её. И вы живёте после этого, а не становитесь частью герба на стене.

– Запротоколировано, – прошептала Архивариус, и перо у неё царапнуло бумагу, будто ножом по коже.

Курган встал.

– Решение принято.

«Глухарь» – в обоз,

соль – по мешкам,

нити – в сухом месте,

волосы – на исходе.

Время – осень.

Окно – три ночи до новолуния.

Камыш – в поле.

Все – к подготовке.

Они поднялись. Стулья скрипнули, свечи качнулись. Ольга уже повернулась к двери, когда Курган позвал её по имени:

– Камыш.

Она остановилась.

– Вы уверены?

Она посмотрела на него долго и тихо.

– Нет. Но я умею идти, когда не уверена. Потому и жива.

– Ваша рука, – сказал он.

Она протянула запястье. Курган снял с шеи железный гвоздь – один из тех, что он делал сам: тупой, толстый, как пальцы мертвеца. Положил ей на ладонь.

– Это не оружие. Это вопрос. Задавайте его месту, если оно начнёт врать.

Ольга сжала гвоздь. Он был ледяной. Шрам на её запястье – тот самый, овальный, белый – вспыхнул бледно и тут же побледнел.

– И ещё, – тихо добавил Курган, так, чтобы не все услышали. – Если он покажется другим, чем мы о нём думаем… не теряйтесь. Война – плохой учитель. Учитесь у себя.

– Поняла, – сказала она.

Позже, в подвале, где тренировались «в глухом», её ждали те же лица, но другие – в тени. Сигизмунд молча подтягивал ремни на доспехах бойцов. Калёный стучал молотком по наковальне – железо пахло кровью даже без крови. Ткач натягивал нити между кольями, как внутренности на сушилке, и нити шевелились сами, будто помнили, что когда-то были волосами. Геодезист чертил мелом на полу круги – мерил шагами невидимые расстояния. Архивариус держала на коленях переносной фонограф и слушала шепоток на воскопластинке: женские голоса, детский смех, дышащая тишина. Великий Инквизитор проверял крюки: на ощупь, ни к чему не привязывая – просто примерял к руке, как кость к кости.

– Камыш, – сказал Сигизмунд, – ваши.

Десять человек шагнули вперёд. Лица – разные, глаза – одинаковые: не горят и не тухнут. Такие глаза бывают у тех, кто уже видел, как из человека выходит всё, что в нём было, а тело ещё двигается.

– Снимите зеркала, – приказала Ольга. – Все. Даже лоснящиеся ботинки.

Они послушались. Кто-то снял часы с хромированным циферблатом. Кто-то оторвал металлический шеврон. Один достал из кармана леденец и бросил – обёртка блеснула и пропала в темноте.

– «Глухарь», – сказала Ольга. – Вниз.

Тишина обрушилась. И тут же пошли знаки. У одного в ухе лопнула серёжка – без звука, только кровь горячей струйкой. У другого из носа потекло чёрное. Третий судорожно хватал воздух; у него на губах появилась пена, и Ольга резко ударила кулаком в грудь – ритм вернулся.

– Думайте, – сказала она. – Не говорите. Здесь слово – предатель.

Она закрыла глаза. Представила дорогу к Кожевникам: табличка с именем, рытвины, запах мокрой земли. Внутри – холодный свет. Нити тянутся. Она мысленно подняла гвоздь Кургана, воткнула в «О» – как в глаз. Буква, уже расплывшаяся в её памяти, дернулась и потекла, как грязь в ливень. Её люди стояли в тишине, и каждый видел что-то своё. Но все они ощутили одно и то же: как будто у них изо рта вытащили серебряную ложку, которой кормили с детства. Привычный вкус мира стал металлическим.

«Глухаря» подняли. Воздух вернулся ударом. Кто-то согнулся и вырвал. На полу – тёмные сгустки, как комки смолы. Ольга отметила: в рвоте – маленькие блестящие зернышки, как просо. Она знала: так выходит из человека «зеркальная пыль». Хороший знак. Это значит, они меньше будут отражаться там, где отражение – оружие.

– Ещё час, – сказала она. – Потом спать. Завтра – на живую землю.

– Кровь? – спросил Инквизитор.

– Кровь – только моя, если понадобится, – ответила Ольга. – Остальные мне нужны живыми.

Он ухмыльнулся.

– Посмотрим, сколько твоей хватит.

Ольга молча развернулась к лестнице. Её рука нащупала в кармане гвоздь Кургана. Холодом от него тянуло, как от воды в шахтёрском колодце. Она поднялась наверх и остановилась в дверях зала. Свечи коптили всё так же. Гербы на стенах смеялись молча. На краю стола осталось пятно крови – тёмное, липкое. Она провела пальцем – и кровь шевельнулась, как живая, будто пыталась вползти обратно в вену.

– Не дергайся, – шепнула ей память. Или место. Или кто-то ещё, кого пока не звали по имени.

Она вышла в коридор. Камни пола были тёплые, как тело. На секунду ей почудилось, что из стены смотрит зеркало. Но зеркала здесь снимать умели – осталась только матовая ниша, как рубец без шва.

Ольга остановилась, прислонилась лбом к холодному камню и позволила себе одну роскошь – короткий, человеческий страх. Там, куда они шли, страх будет роскошью, недоступной по цене.

Она открыла глаза. На мгновение в темноте ей показалось лицо юноши – усталое, недоверчивое, с улыбкой, которой нет в учебниках. Он смотрел так, как смотрят на тех, кто приходит убивать дом, а уходит сам.

– Алексей, – сказала она почти беззвучно. Но знала: некоторые слова не нуждаются в ушах.

И пошла готовить людей к земле, которая всегда ест своих гостей.

Вечером над Кожевниками небо стало ржавым. Солнце опустилось за лес, и свет его не угасал, а будто застрял меж ветвей, расплывшись кровавым пятном. Воздух стоял неподвижно, словно сам ждал – не человека, а шага.

Алексей сидел у окна и смотрел на улицу. Всё было как всегда: избы, покосившиеся заборы, заросшие огороды. Но он видел другое. Дома чуть дышали, крыши еле заметно приподнимались, будто под ними ворочались лёгкие. Калитки скрипели не от ветра, а сами по себе, как будто зубами. Земля на тропинке то вздувалась, то оседала, и он понимал – это место слушает.

– Чувствуешь? – спросила Агриппина. Она стояла позади, держа в руках старый веник. На прутьях висели тряпки, пропитанные чем-то чёрным. Пахло так, будто горели волосы.

– Они идут, – ответил Алексей. – Даже во сне не отпускают.

Старуха усмехнулась, показывая тёмные зубы.

– Это только первый зуд. Скоро земля заговорит громче. Надо кормить её, чтобы не отвернулась.

Она вышла во двор. Алексей пошёл за ней. На краю огорода стоял деревянный шест, вросший в землю так давно, что его нижняя часть уже стала частью корней. На шесте висела пустая коровья голова, глазницы пустые, кости обтянуты сухой кожей.

Агриппина подняла веник и провела им по черепу. Тряпки вспыхнули, но пламя не светилось, а лишь ползло тьмой, оставляя чёрные следы.

– Дай руку, – сказала она.

Алексей протянул. Ведьма иглой распорола ему ладонь. Кровь тёмной струёй стекла на череп. Череп заскрипел, будто в нём ворочались зубы. Сначала тихо, потом громче – и наконец из пустой глотки вырвался хриплый, влажный звук. Не мычание – что-то вроде дыхания.

Алексей вздрогнул.

– Боишься? – спросила ведьма.

– Нет, – солгал он.

– И правильно. Бояться нужно живых. Мёртвые давно привыкли к нам.

Она повернулась к земле и ударила веником. Из почвы полезли черви – толстые, белые, с кровавыми головами. Они извивались и втягивались обратно, но на земле остались следы, как царапины когтей.

– Они чувствуют соль, – сказала Агриппина. – Орден будет резать землю солью. Поэтому земля должна жрать соль раньше, чем они её принесут.