Сергей Журавлёв – Нота бессмертия (страница 2)
Кривая никуда не вывезет,
А море ждет нас, черт возьми!
Далёков продолжал упорно молчать — постоянство признак мастерства.
Пошёл последний куплет.
— Море ждет, а мы совсем не там!
Такую жизнь пошлем мы к лешему!
Боцман!!!
И вот тут Далёков, наконец, дождался своего звездного часа.
Он широко и с удовольствием шагнул вперед и что есть мочи рявкнул:
— ЯЯЯ!!!
— Ты будешь капитан! Наденем шпаги потускневшие…
— Далёков, ай лав ю! — крикнул из зала Саит, я узнал его лающий баритон, и скрипка Полины захлебнулась в еврейском проигрыше.
— Неслабо исполняет! — сказал Борман.
Серёга-1 поднял бровь и посмотрел на Бормана своим знаменитым саркастически-мечтательным взглядом: он закончил консерваторию!
Второй Серёга тоже что-то буркнул, он, хотя и закончил только музыкалку, но зато по классу скрипки.
Под несмолкающие крики и аплодисменты на сцену вышел
Серега-1. Заячьи уши подрагивали. Вслед за ним — Борман с гитарой. Зал просто взорвался. Борман поклонился. Даже кланяясь, он смеялся.
— У меня тоже нет слов… — сказал Серега-1. — Поэтому говорить ничего не буду, просто выражу радость, по поводу того, что мы видим Юриосича…
— Живым... — сказал Борман.
В зале захлопали. Серега-1 поднял руку.
— Ничего не буду говорить… только зачитаю один документ… Потише, господа…
Наконец, овации и выкрики поутихли.
— Из воспоминаний Мартина Бормана-младшего — сына «наци номер два», заместителя Гитлера Мартина Бормана! — прочитал Серёга-1 твердым баритоном и вдруг по-женски осклабился, и посмотрел в зал. — Сестра мне рассказывала, что лет десять назад в Берлине она случайно увидела по кабельному ТВ один советский сериал, он был черно-белый. Вот там, говорила она, актер, игравший Бормана, был просто вылитый отец!
Борман подошёл к микрофону. Зал опять заревел, как шторм на
Черном море.
— Как говорил все тот же персонаж, — сказал Борман смеющимся жужжащим баритоном. — все это детали. Теперь о главном! В отличие от киноролей… — он опять засмеялся. — почти все мои песни достаточно документальны… потому что я так устроен: не могу писать ни о том, чего я не видел, ни о том, чего я не знаю, ни о том, во что не верю. Песня, с которой я хочу начать, была написана на Кавказе, в хижине «Алибек». Я туда попал впервые в 1960 году в компании…
Серёга-1 покачал заячьей головой в белом парике, сказал с чувством «Отец!» и удалился с высокоподнятым подбородком.
Наши тем временем набились в закулисье.
— Пойдемте в зал! — сказала Абрам.
— Я хочу переодеться, — сказала Полина.
— Под музыку? — сладким голоском спросила Волкова — большая, надо сказать, язва и, вообще, сатирик по призванию.
— Патрикеевна! — крикнул Далёков. — В морге тебя переоденут!
— Дмитрий Иванович Блохинцев… — вещал тем временем на сцене Борман. — физик
тоже замечательный и несколько таких шаромыг, вроде меня…
— Ну, пожалуйста! Дайте, хоть штаны надеть! — Полина умоляюще присела.
— Мещанка! — сказала Волкова.
— «Патрикеевна»! — Абрам обняла Далёкова. — Вот за что я тебя люблю!
— А меня за что? — сказал я.
— А за что тебя? — сказала Полина.
— Ладно, пошли в зал, шаромыги! — сказала Волкова.
Мы сели на пустые места на первом ряду. Борман все еще что-то рассказывал своим смеющимся голоском добродушного толстяка, хотя его грузность была обманчива. Я знал, что только гипертония мешала ему ходить в горы наравне со своей командой Московского «Спартака», на горных же лыжах он катался, как профессионал, и даже потом, в марте 84-го за день преодолевал до шести сложных спусков длиной почти в три километра, словно надеялся заговорить смерть.
— …осветили его фонарями, и нобелевский лауреат Игорь Евгеньевич Тамм при гробовой тишине долгое время рассматривал то, что было перед ним. Потом, обращаясь к Блохинцеву, он сказал: «Дмитрий Иванович, а ведь это же — двигатель внутреннего сгорания!». На что Блохинцев ему ответил: «Да, вы знаете… (смеется) …и очень оригинальной конструкции». (перебарывая смех) На этом, собственно говоря, помощь со стороны Академии наук была закончена. Утром снизу пришел механик и починил движок. Вот собственно в такой атмосфере и была написана песня «Домбайский вальс».
Глава 2. Кино и немцы
В «Ноте» никого не было. Я выбросил для очистки совести мусорное ведро и пошел играть в теннис с Сашкой-фашистом. Начинался обед.
То ли возраст, то ли натура тут были причиной, но этот юный обалдуй был самым живым лицом на кафедре. Люблю общаться с мальчишками. В сущности, я всегда хотел иметь студию.
Фашист опять выигрывал у меня у меня с разгромным счетом. Стоило мне увлечься атакой, как этот алкоголик призывного возраста мгновенно ловит меня на этом желании, и дает полную волю, нападай сколько хочешь, а сам холодный как змий, запирается в защите и, ничем не рискуя, только и делает, что возвращает легкие резанные мячи, которые я не выношу, и ждет, когда я ошибусь, и я перестаю чувствовать крошечный шарик, когда вот так нагло дают нападать и провоцируют на промах. Мне бы сменить тактику, а этот дьявол меня еще и провоцирует:
— Да не гаси ты, чудак-человек, обмани!
— Я никогда не обманываю!
— Ну и опять проиграешь.
— А ты не каркай!
— Говорю же, обмани!
Так я и послушаюсь его сопляка! И я нарочно решил выиграть у него в нападающем стиле, но это была игрушечная злость. Я мог бы разозлиться и разбить его в пух и прах, будь я таким я был в «Алуште» и потом — в альпинистском СК-4, но теперь я ощущал этот мир, как карамель во рту. Я подумал, что не хотел бы я в этом состоянии фехтовать с ним на дуэли.
— Обмани! — да он просто давил на меня.
— Как все просто у вашего поколения!
Сашка выиграл и неотразимо улыбнулся.
— Давай из трех партий, — предложил я.
— Ты две уже проиграл.
— Да ты у нас — бухгалтер! Вот поэтому в твоей игре нет эстетики. Ладно, все равно обед закончился.
Мы вышли на лестницу и закурили — на кафедре курить запрещалось. В здании института — тоже, но это была черная лестница.
Как всегда, от антидепрессантов было легкое беспокойство, но тревоги тонули в приподнятом настроении и ощущении, что меня с ног до головы натерли вьетнамской звездочкой. Я был немного раскоординирован, но голова работала идеально. Я даже вспомнил много такого, о чем, казалось, безвозвратно забыл. Те же заячьи уши Шустицкого.
— Стеклодув обижается на тебя, — сказал Сашка.
— За что это Стеклодув обижается на меня?
— Стеклодув говорит: что это он никогда покурить ко мне даже не зайдет.
— Я не курю. Так и передай Стеклодуву.
— Не курю... — он засмеялся. — Я так ничего и не понял, о чем мы в прошлый раз говорили.