Сергей Журавлёв – Нота бессмертия (страница 1)
Сергей Журавлёв
Нота бессмертия
Глава 1. Арфы нет, возьмите бубен
Это было у моря, где ажурная пена.
— Юрий Аделунг, — сказал я, заставив себя сфокусироваться на многоголовой гидре зрительного зала. Много лиц, много знакомых лиц. В сущности — все!
Я почти успокоился.
— Мы с тобой давно уже не те. Исполняет квинтет «Алушта». Солист — Александр Далёков!
Девушки были в двусмысленных длинных футболках. Абрам — тогда еще просто какой-то ангел-отроковица — вышла с бубном, ярко-рыжая Полина — со скрипкой, красотка-вамп Волкова — с гитарой. Взъерошенный солист Далёков, понятно, был без инструмента. Видавшие виды плавки, на носу — древние очки в роговой оправе.
В те времена он разительно напоминал Шурика из "Кавказской пленницы".
По залу пробежал легкий ропот. Впрочем, очень даже не легкий. «Великого Далёкова из шестой полубочки» или «Человека с неформальным прозвищем «Файв»», как его обычно называла радиостанция «Свободная сколопендра», знали все.
Позже я ненавидел ходить с ним по студгородку — он останавливался поболтать, буквально с каждым встречным. Такие люди, как Далёков, достигают своего пика в годы учебы. Пика во всем — в спорте, в любви, в дружбе, в общении, в чувстве жизни, в счастье. Взрослая жизнь — не для них. Социальная реальность, работа, семья — для них это, как жизнь после смерти. Как сказал Макс Онипченко, «как страшный сон», хотя сам Макс был личностью сверх социальной. При создании МЧС, он возглавил альпинистский отряд. Один из его, можно сказать, воспитанников десять лет был начальником знаменитого «Центроспаса» МЧС, а второй — заместитель и брат-близнец первого — стал Героем России.
— Шура, ты будешь петь? — крикнул кто-то из зала.
— Шура, нет, правда?
— Ну, как не запеть в молодежной стране? — сказал Далёков и с тем бесконечным чувством, с каким он читал только Пастернака,
продекламировал финал песни Лёни Семакова, — «если б я был собою, спел бы я, а затем
я бы сгорел в запое, просто и без затей!».
В зале заорали, зааплодировали, и, девушки, словно спеша отработать аплодисменты, тут же запели, пританцовывая бедрами и играя на своих инструментах. Получалось у них отлично, особенно у Волковой — с первого класса со сцены было не выгнать.
«Мы с тобой давно уже не те,
Мы не живем делами грешными,
Спим в тепле, не верим темноте,
А шпаги на стену повешены».
Солист Далёков, согласно сценарию, лишь поправлял очки, глядя вдаль и пытаясь разглядеть там Кавказскую Пленницу. Согласно тому же сценарию, я должен был, как баскетбольный тренер, жестами и мимикой подбадривать своих раздолбаев, но меня буквально засосало за кулисы, словно там была самая настоящая Черная дыра. Так и поверишь во всякие легенды.
В закулисье, точнее, в пространстве, огороженном ширмами, вот уж минут десять, как заседал, другого слова не подберешь, заседал на единственном стуле довольно грузный, лысоватый мужчина лет пятидесяти, известный большинству населения СССР, как «Борман» из «Семнадцати мгновений весны».
Рядом с ним крутились два Серёги — культорги «Алушты».
Серёга-1 был «в образе»: фартук горничной, сделанный из кружевной белой скатерти, на шее — гирлянда дешевых бус, на голове — белый парик с двумя толстыми косами и заячьими ушами, глаза подведены. Вскоре он прославится как один из главных создателей телепередачи «Веселые ребята», и честно говоря, я не встречал в своей жизни более артистичного человека. К сожалению, он совсем уйдёт в классическую музыку.
Серёга-2 тоже был в образе — подрисованные бородка, усы, брови, вытянутые глаза, на животе — маленький круглый доспех из метательной пластиковой тарелки. В 85-м он перепоёт на русском хиты группы Bad Boys Blue и Модерн Токинг, за что попадёт в «чёрный список» московской рок-лаборатории Министерства культуры СССР, а когда переменится ветер, станет главным диск-жокеем СССР.
— Да я вырос за кулисами! — сказал Серёга-1.
— Верю, Серёг, верю! — сказал Борман, смеясь глазами.
— А знаете, здесь Пьеха выступала? — сказал Серёга с серьгой.
— Да они с Броневицким тут две недели жили…
— Иди ты!!! Пьеха?! — Борман округлил свои веселые глаза, одновременно цитируя собственную же песню.
— Она тут плавать училась… безуспешно… — сказал Серёга-1.
— У нас, на нефтяных камнях, тоже один плавать учился…
— И как?
— Утоп!
— Спасли товарища? — умилился Серёга с серьгой.
— А чего его спасать? Васька Царьков топор уронил, он и утоп. И что, правда, про Броневицкого-то говорят?..
— Люта, как преисподняя, ревность, стрелы ее — стрелы огненные… Соломон… — сказал Серёга с серьгой. Он, вообще, был интеллектуал.
— И что, сильно он её — того?
— Ну, как сильно?.. Иногда он — ей, иногда она — ему.
— День на день не приходился, — сказал Серёга с серьгой.
— Великая женщина!
— Одно слово: «Песнь песней»! — сказал Серёга с серьгой.
— А Саша Градский здесь культоргом был раз пять! — сказал Серёга-1.
— То же дрался?
— Нет, он за лагерь в волейбол играл, а как Далёков Шура приехал, что тут началось!
— Он будет петь сейчас — Далёков Шура.
— Выступать…
— И, как он — в волейбол, ваш Далёков? В кольцо попадает? Кстати, будет премьера песни! Про волейбол… на Сретенке…
— Здорово!
— А Сапунов «Музыканта» тут тоже первый раз спел… — сказал перс Серёга.
— Да кто тут только не пел…
— Да? И Высоцкий? — осторожно спросил Борман, словно боясь, что и Высоцкий ту где-то прячется.
— Высоцкий — нет! — сказал Серёга-1 веским тоном. Он, вообще, был страшный комильфо.
— Хорошо. Это хорошо… — Борман посмотрел на его заячьи уши и прыснул.
— Надо было все-таки — отдельный концерт… — сказал Серёга-1 с такой миной, точно он какой-то важняк из Министерства культуры.
— Нет, нет... — сказал Борман, с трудом сдерживая смех. — Я выйду после ребят… Давно не брал я в руки шашку...
— Один акт? — спросил Серёга-1 с серьезнейшим лицом.
— Зачем? Два! Два! В первом акте я спою песни, написанные до инфаркта, а, во-втором… — договаривал он уже сквозь смех. — после!
Между тем, наши певуньи уже горланили третий куплет.
— Мы с тобой не те уже совсем,
И все дороги нам заказаны,
Спим в тепле на средней полосе,
Избрали город вечной базою.
Знаю, нам не пережить зимы,
А шхуна, словно пес на привязи,