Сергей Журавлёв – Этот город называется Москва (страница 6)
— Что-то вид у вас сегодня подозрительно счастливый.
— Да какой счастливый? Бог с тобой!
— Нет?
— Да, грустно мне, Дашенька!
— Что же так?
— Между нами — какое-то толстое стекло.
— Даже не представляете, какое оно толстое!
— Никогда не знаешь, что у тебя на уме.
— Ну, это вы многого хотите.
— Даже не представляешь, как много.
— Не хочу даже представлять.
— На самом деле, моя главная эрогенная зона — интеллект.
— Выздоровели? Наконец-то! Поздравляю!
— Дашенька!
— Что это с вами? Весну почуяли? Не рано?
— А у нас что сейчас?
— Берегите себя. А то у вас, я смотрю, тоже нелады с головой.
- Кстати, как твоя головушка? Срослась?
- Зажило, как на собаке.
- Точно? А то определенная непоследовательность всё-таки проявляется.
- В чем это у меня проявляется непоследовательность?
— Да много в чем...
- Когда?
- Не всегда... не всегда, но всякий раз!
- Всякий раз!
- Вот сегодня хотя бы... Мучаешь меня, а потом голову мою жалеешь?
— Я вас мучаю? Чем же это я вас замучала?
— Являешься во сне, будто чистая лебедь!
— Во-первых, я никогда никого я не жалею, — в точности как её старшая сестра затараторила вдруг Даша скороговоркой, — никого и никогда, кроме своей собаки, ей сегодня кошка глаз расцарапала, а во-вторых, если я вам, как вы выразились, являюсь, то это совершенно не мои проблемы!!!
— Понял! Испорченный телефон.
— Вы, наверное, и испортили!
— У телефонов хобби такое — всё портить.
— Может, лучше слух сходить проверить?
— Слух у меня абсолютный!
- Неужели?
- Самый лучший!
— Значит, не то слушаете.
—Да, ты знаешь, стал слышать всякую дрянь. По ночам. Как холодильник останавливается. Смотришь сон про лебедя, и вдруг! — Я передразнил грохот холодильника. — Надо всем доложить, что он отработал! Или соседи в шесть утра радио включат... — я передразнил радио, а потом — начало гимна: "Вставай нерушимый!.."
Наконец систер засмеялась, правда, сквозь гримаску.
— Вам самому надо на радио работать.
— Что ж, злюка такая!.. Ладно, пойду, дойду до радио. Доктор сказал: ходить, ходить.
— Ладно уж… успеете в свой будуар.
- Будуар!
Она двруг опять затараторила. Родовая особенность.
- Расскажите чего-нибудь еще. Страшно было в трещине? Я бы умерла от страха, наверное. Не хотите - не рассказывайте.
- Так рассказывать или нет?
- Как хотите!
- Злюка! Ну, как... Не то чтобы страшно. Как в утробе матери. Только утроба - злая. И всё осознаешь.
- Вы родились второй раз получается.
- Иногда мне кажется, что нет.
- Нет?
- Так и не родился. "А эта жизнь прекрасная лишь снится по ночам".
Даша вдруг встала.
- А так? - сказала она, отступив на шаг.
Она сама меня поцеловала.
- Точно снится!
Мы довольно долго целовались. На кафедре не было ни души, и никто не входил, но я старался, чтобы этот длинный поцелуй остался невинным. Невинным и холодным, как бенгальский огонь. Невинным, холодным, белым, как лицо Абрам. Как снег на высоте.
- Мы останемся наедине? - спросила она.
- Я бы тебя замучил наедине...
- Если бы я тебя не знала, то подумала, черт знает что!
Глава. 4 Новое платье Насти
— Филиппова! — крикнула Волкова. — Не совращай наших мужиков! Опять голая пришла на работу!
— Не голая, а в женском.
Настя была натура творческая: она рисовала гуашью пейзажи и сама себе шила все эти авангардные наряды. Её новое платье, сшитое, а точнее, собранное из бежевого льна, было ниже колен и даже без выреза сверху, но передняя и задняя его части соединялись шестью едва заметными тесемками, и стоило Насти с ее идеальным сложением и высокими тяжелыми бедрами повернуться, шевельнуться, было отчетливо видно, что под платьем ничего нет. Когда же возникало естественное любопытство узнать, что же там все-таки есть, так оказывалось, что это только на первый взгляд просто, а на самом же деле, ходи рядом с ней хоть целый день, все равно ничего не увидишь и потратишь день зря!
— Платье — шутка! — сказала Таня-2. — Тебе, Насть, не жалко мужчин?