Сергей Журавлёв – Этот город называется Москва (страница 8)
— Спасибо!
— И Макс с вами был?
— Да, и Макс.
— А Лева?
— И Лева, и Джон, и Каймачников.
— Ну, даете! А Саит?
— Саит погиб.
— Правда? Не знал.
— Да вот… Еще весной.
— Надо же, не знал. А Белый?
— И Белый.
— А Далёков был?
— Далёкову не до гор — он женится.
— Не понял.
— Я тоже не сразу поверил.
— Такими вещами не шутят.
— Какие уж тут шутки?
— Да ну тебя! Князь? Нет, я не верю! Разыгрываешь? На ком?
— А я знаю? Большой оригинал! Приходите, говорит, через месяц — будет много водки.
— Нет, я тебе не верю!
— Я тоже не верил.
— Да, ладно, разыгрываешь? Нет? Нет!!! Черт! Серьезно?!
Я посмотрел на Волкову.
— Не хотела вас со Сташевской расстраивать.
— Да вы чего, мужики? Нет, правда?
— Горькая! — казала Волкова. — Как я, а! Хороший каламбур!
— Ох, Княже, Княже. Ну как же так?!.. Мы так и не съездили втроем на Норд-Кап. Нет, так нельзя! Надо ехать в горы!
— Надо ехать в горы! - сказал Князь.
— Надо ехать в горы!
- Надо ехать в горы!
— Нет, правда, волюшку бы, да в горушку! — сказал я.
— А я тебе о чём говорю? Надо ехать в горы!
— Нет! Правда! Надо ехать в горы!
— Горы до осеннего Крыма предложить не могу, но есть путевка на стройку в Кирсановку, — сказала Волкова. — Рома, ты как на счёт того, чтобы опроститься?
— Я за любой кипеж, кроме конца света.
— Правда? Отлично! Не посылать же кандидатов наук.
— Вот, зараза!
— Один-один, — сказал Гера.
Он уже опять вонял паяльником в своем углу у окна.
Глава 6. Кирсановка
- Ну как, Сан-Саныч? — спросил я.
Сан-Саныч был азербайджанцем, и все, кроме меня, все его звали просто «Сашка».
- Паршиво! - ответил он сипло.
Мы зашли в неотделанную комнату с бетонными стенами. Он поднял на меня глаза полные вселенской боли. Потом безвольно кивнул и поплелся вглубь комнаты. Разговор происходил на пороге.
- Чего ж, Ромыч?
Я красноречиво откашлялся.
- Да, брат, работать за нас никто не будет!
Кряхтя, он поднял колено на первую ступеньку козла. Дык ведь это сказал я с удвоенной энергией. Оно понятно! Сопли заделывать хуже, чем заново штукатурить!Он поставил второе колено на ступеньку козла. Куда уж хуже! Фейгин говорит: работы на пять минут!
Я смотрелся так, как будто желая и в самом деле удостовериться, на сколько минут здесь работы. Уже трое носилок перетаскали конца нет!
Сан Саныч поставил колено на верх козла. Таскать не перетаскать сказал я. Вот, если бы она по-щучьему велению...Тихонько матерясь, практически, про себя, он влез на козла и распрямился, как альпинист, достигнувший вершины пика Ленина, причем в лютую непогоду.
- Фейгин говорит, работать надо! А мы не работаем!
- Как же еще работать кажется?
- Сколько ни работай, что бы кто похвалил или спасибо сказал, - пожаловался он и вдруг властно скомандовал. - Подай сокол!
Я подал ему сокол с раствором. Он взял его в левую руку, как художник мольберт, и зачерпнул мастерком немного раствора. Его руки с большими толстыми пальцами были похожи на лапы черепахи, а брезентовая спецовка из грубого брезента на панцирь. Серые брызги раствора попали ему на лицо. Но даже в таком состоянии он делал свою работу очень ловко, и казалось, что деревянная ручка мастерка продолжение его кисти, такого же цементного цвета.
- Ну ничего Какие наши годы... прокряхтел он, бросая штукатурку на потолок, ох, нет...
Он присел на корточки, как петух на насесте.
- Ром...
- Да, дядя Саш?
- У тебя деньги есть? До завтра.
- Дядя Саш, ботиночки пылят, в кармане не рубля... Мелочью если наберу...
- А нет, ну, ладно, ладно, ладно. Нет, тогда, ладно.
Кряхтя, и опять в несколько этапов, Сан Саныч слез с козла и суетливо затоптался на одном месте. Внезапно его лицо перекосилось, а глаза выразили нестерпимую боль.Торопливо, трясущимися руками, как сердечник за валидолом, он полез в карман и извлек из него пачку «Дымка». Знакомая голубоватая пачка, словно подмигнула мне.
- Покури, сынок! На тебе сигарету.
Его толстые, в цементной корке пальцы, долго выковыривали сигарету из пачки.
- Закуривай, сынок! На тебе спички, бери!