Сергей Журавлёв – Демон Эйзенштейна или Ангел должен улететь (страница 2)

Этот Бог, кстати, очень похож на Бога ученых, и, особенно, Бога Эйнштейна. Возможно поэтому Эйнштейн не испытывал эмоций к людям, но за то, как и Бог Мураками, имел безграничную, болезненную страсть к познанию, к познанию владений Бога.

«— Там жутко скучно. Даже непонятно, зачем строят такие скучные города.

— Бог может проявляться в разных ипостасях, — ляпнул я».

В «ПИНБОЛЕ-1973» Бог, ко всему прочему, — игрок. Мы для него что-то вроде шариков, бегающих внутри «Ракеты» с тремя флипперами, и Его единственная мечта — выбить шестизначное число очков.

У героя есть один единственный друг, которого он зовет Крыса. Их студенческой жизни посвящена первая часть цикла «Крыса» — «Пой песню ветра». Во второй части связь с Крысой потеряна, но Бог, время от времени, показывает, как тот живет, прерывая свои земные (или авторские) монологи.

Впрочем, я заметил эту японскую особенность романа и когда читал «ПИНБОЛ-1973» первый раз, но тогда меня скорей раздражала эта манерная дискретность: рассказ героя непривычно чередуется с типично литературным текстом от Всевидящего Ока.

Этот единственный друг героя по прозвищу Крыса и представляет во вселенной романа человеческий род. Крыса, конечно, еще не все человечество, но глядя на таких, как Крыса, Бог думает: «Ну и уроды, мать их!»

Крыса не любит ничего и никого, ни свой бессмысленный путь, ни свою работу в баре, ни женщину, с которой встречается по пятницам. Он, вообще, не понимает, за каким Дьяволом, Бог его сотворил.

Впрочем, в этом он еще близок Богу «ПИНБОЛА-1973». Но у Крысы нет, хотя он, как и его друг, мечтает добиться шестизначного результата в пинболе, любовной страсти к пинбольному автомату, даже к красотке и душке «Ракете», а ниже падать уже просто некуда.

«Может возникнуть впечатление, что целью этой машины является бесконечность как таковая. О бесконечности мы знаем немного. С другой стороны, можно строить догадки по поводу ее отражений».

В общем, Крыса — плохая копия, это даже не «обезьяна из гофрированной коробки», а, действительно, какая-то «крыса». Богу и на Крысу плевать, как на все остальное, но, сам не зная зачем, Бог ловит Крысу в мышеловку депрессии и самоубийства. Точно так же, как человеческая версия героя романа ловит настоящую молодую крысу, цвета свитера из кашмирской шерсти, подложив в мышеловку кусочек жвачки.

Роман о Крысе тоже оказался мышеловкой, божественной мышеловкой для самого Мураками. Понятно, что после такого Откровения, любая тема будет казаться мелковатой, какой бы волшебной, прекрасной и трагичной она не была.

2.

Феномен романа «ПИНБОЛ-1973» в том, что это не очередной комикс и не сказка для взрослых. Это реалистичный роман. И в нем настолько нет никакого изобретательства и жанровых условностей, что временами пробирает дрожь.

Эйнштейн говорил, что «наиболее непостижимо то, что вселенная постижима нашим разумом». Научные свидетельства конечности возраста вселенной указывают на то, что она имела начало и устремлена к своему концу. Не постижима и тончайшая настройка всех физических сил, констант и космических параметров, которая была необходима для возникновения органической жизни и человека. Но даже эта чудесная настройка не объясняет самого скачка из неживой природы в живую. Эволюция же и вовсе противоречит второму закону термодинамики (вселенная стремится к бардаку). Довод о том, что Земля получает энергию от Солнца, ничего не проясняет. Ни происхождения сложной организованной Вселенной, ни увеличения этой сложности и организованности, ни механизма для преобразования входящей энергии (фотосинтез), ни то, каким образом генетическая информация в ДНК организма направляет его развитие из семени/клетки в зрелый функциональный организм, ни почему живые организмы наполнены разумной информацией. А эволюционный сценарий всей вселенной от большого взрыва до человека попросту не может быть пока объяснён всей совокупностью известных нам законов физики. Ставится под сомнение последние годы и метод радиометрического датирования вселенной (миллиарды лет). В Германии группа физиков под руководством Веферса в конце 90-х. обнаружила уменьшение периода бета-полураспада в миллиард раз одного из космических ядерных хронометров при ионизации атомов. Так что, если говорить об отношении науки к Писанию, то в расчет не берутся, конечно, аллегории, которых особенно много в Псалмах. Однако первые 11 глав Бытия не являются аллегорией, эти главы, как и вся книга Бытия, согласно современным воззрениям ученых, описывают реальные исторические события. И согласно современной науке, пророки и апостолы были правы, относясь к событиям, людям и временным периодам первых глав Бытия как к подлинной истории, а не как к иносказанию или метафоре.

А еще есть законы литературы, которые Мураками довел до предела, до высокого абсурда. Татьяна Касаткина сказала как-то гениальную фразу: «Раскольников — Христос романа «Преступление и наказание». И это никакая не метафора. Во-первых, «Преступление и наказание» — это развернутая сцена Искушения из Евангелия. А, во-вторых, герой любого настоящего романа — одновременно и человек воплоти, и нечто трансцендентальное. Бог своей романной вселенной. А точнее сказать, полубог. Или еще точнее, Бог, ставший человеком. Или ангел. Или просто душа.

Роман как жанр родился из Евангелия. Потому что роман – это история души, а «душа по природе своей – христианка» (Блаженный Августин).

Любой настоящий роман является как бы сильно разбавленной франшизой истории Иисуса. Но только на заре нашей квантовой Эры, лет за сто до нее, он получил широкое распространение.

Разумеется, даже электрон, герой нашего времени, который подобно герою романа, является и чем-то материальным — частицей, и чем-то эфемерным — волной, не может вдруг взять и превратиться в волну прибоя, а для героя романа, настоящего романа, не допустимо пускаться во все тяжкие. То же «Преступление и наказание» — это история борьбы Бога и Дьявола за человека. Дьявол в таких поединках выступает, как правило, в роли Антихриста. При подобных высоких технологиях допускается, и даже всемерно приветствуется, например, топор, но никогда — бордель. За таким занятием, вы, как ни старайтесь, никогда не застанете Раскольникова. И даже просто — с какой-нибудь симпатичной прачкой. Да что там Раскольникова! Вы главного Дон Жуана и Ловеласа русской литературы по фамилии Онегин не застанете за этим интересным занятием. Кстати, Муроками, хоть и декларирует на словах, что его герой живет с двумя близняшками, но по факту мы видим только странную дружбу этих троих, хоть они, действительно, засыпают в одной постели.

Мураками, конечно, японец, и при всем своем прозападном менталитете и европейской культуре, его Бог далек от нашего. И Мураками, как и юный и некрасивый Лермонтов, очень хочет, чтобы его герой спал с красивой женщиной и, желательно, не с одной. Мураками, вообще, очень радикально решил эту проблему, поселив героя с близняшками. (Тут, конечно, закопан и глубокий смысл: Бог сожительствует с самим принципом двойственности, основой основ). И вот мы видим, как христианский жанр романа исправляет то, что Мураками написал. И хотелось показать, но смазал, смягчил, и как говорили когда-то в интернете, «тема секса раскрыта не полностью».

Роман — история души. Даже, когда в эту душу входит Дьявол, герой истории не обретает окончательную материальность, потому что Дьявол — хоть и падший, но все-таки ангел. Вот почему ничто так не убивает роман, как половая жизнь. Даже история пушкинского Дон Гуана захватывает тот финальный отрезок его жизни, когда он добивается Донны Анны, а затем проваливается в Ад, и эту историю совершенно не интересуют тысячи его любовных побед.

«Герой нашего времени» — величайший антироман золотого века русской литературы. Лермонтов ни в чем не отказывает своему альтер эго Печорину, ни в простых утехах, ни в жестокости («всех ограбим, того же князя, отца Бэлы, будет все, как мы любим»). И даже если «Героя нашего времени» и можно назвать историей души, то это душа, поделенная между Богом и Дьяволом. Это, скорее, перфоманс, пророческий перфоманс о соцреализме, о будущем эстетической гиганте «Броненосце Потемкине». Впрочем, сам Достоевский одно время восторгался Печориным именно как героем романа. Но и в Достоевском шла эта борьба, и победил Бог. А миф о ложной глубине человеческой натуры, миф о мирном сосуществовании добра и зла в человеческой душе проиграл. Потому что этот миф создан Дьяволом — отцом лжи.

3.

Мураками, безусловно, открыл какой-то новый уровень дискретности романного героя. Уже у Христиана Крахта герой«Фазерленда» одновременно и человек, и насекомое. Но это не насекомое Кафки или Пелевина.

Герой Крахта остается человеком, причем, с самыми тончайшими, куртуазными и возвышенными чертами, и в тоже время круг его повседневных интересов таков, что — это самое настоящее насекомое, которое разве листья у берез не жует, и все герои романа (за исключением кинозвезды Изабеллы Росселини) тоже все, как один, — насекомые. Те насекомые и невротики, в которых нас всех, в той или иной степени, превращает цивилизация брендов.

И, может быть, именно потому, что герой «Фазерленда» истинный наш современник, он так на нас действует. Виктор Кирхмайер, например, писал: «В 50-х немецкий философ-неомарксист Теодор Адорно сказал: „После Освенцима нельзя писать стихов». И вот пришло поколение, которое взялось бытописать свое время и свою жизнь. С появлением романа «Фазерланд» Кристиана Крахта в 95-ом году часы идут по-другому. Без этой книги, без этого нового климата было бы невозможно появление новой немецкой литературы».