Сергей Журавлёв – Демон Эйзенштейна или Ангел должен улететь (страница 1)
Демон Эйзенштейна или Ангел должен улететь
Глава 1. Патрисия Каас: это я без макияжа
А теперь, дамы и господа...
(And Now... Ladies and Gentlemen...)
2002
Франция, Великобритания
Режиссер: Клод Лелуш
В ролях: Джереми Айронс, Патрисия Каас.
Для мужчин, влюбленных в Патрисию Каас, этот фильм стал когда-то невообразимым подарком. Выйди он на экраны чуть раньше, где-нибудь в девяностых, многие упали бы в обморок.
Прямо, как рыцари Средневековья, случайно встретившие свою Прекрасную Даму на пыльной дороге. Я бы точно упал. И когда Каас первый раз приехала в Россию, я не пошел на ее концерт. Я решил, что это будет, пожалуй, слишком сильное испытание для моих нервов.
Загадочный и элегантный, как ранние песни Каас, король мошенников Валентайн (Джереми Айронс) садится на борт олигархической яхты, чтобы в кругосветном путешествии обнулить свое блестящее прошлое, а за одно и обрубить «хвост».
Она — поющая блюзы в ресторане марокканского отеля — вдруг забывает себя и идет к своему рыцарю сквозь океан и пески.
Опухоль мозга, которая обнаружена у обоих, — движок сюжета и, должно быть, метафора. Чего метафора? Да всего!
Дальше — перипетии, метаморфозы, сны, в общем, просто кино. Кино и песни, много песен Каас.
Много самой Каас, которая, возможно, все-таки слишком буднично смотрится в этом широкоформатном, полуторачасовом клипе.
Что-то мне говорит, что кино сделано с холодным сердцем. Клод Лелюш, явно, не из числа ее рыцарей. Впрочем, великий Лелуш к тому времени сам достиг возраста «бабушки Европы» — Элиеноры Аквитанской времен ее последнего крестового похода.
Это был, скорей, обмен любезностями. В 1995 году Лелуш увидел в ее глазах настоящую печаль, и ему очень захотелось заполучить печальную Каас для своего фильма «Отверженные». Печальная Каас специально для его фильма сделала печальную песню «La chanson de miserable». Престарелый Лелуш в долгу не остался, и спустя семь лет, специально для печали Каас, решил сделать фильм, где Каас сыграет певичку из кабаре, дослужившуюся до барменши, а, фактически, себя саму — одинокую и разочарованную femme fatale.
В этой истории, особенно, истории создании фильма, и, вправду много печали.
Как-то Каас спросила Лелуша (не знаю, зачем мне эти подробности, но я их знаю): как ей целоваться с Джереми Айронсом по-настоящему или понарошку?
Лелуш ответил: «Как хочешь. Но только предупреди своего партнера, если ты хочешь целовать его по-настоящему, чтобы у него в кадре не было опешившее лицо».
— Я тебя поцелую, — сказала Каас Айронсу, — но это для твоего же блага.
Впрочем, однажды, где-то в лондонском ресторане, Патрисия все-таки поцеловала Айронса. И не просто поцеловала — а в губы. Впрочем, она и Лелуша целовала в губы.
— Я всех целую в губы, кого хотите спросите, — оправдывала она потом перед СМИ.
Довольно грустно.
То, что этот фильм (или вроде него) рано или поздно будет снят, было ясно уже после первого ее клипа. Девушка в матроске и кепи пела на заднем сидении мотоцикла, «и на душе (как выразился по сходному поводу Константин Паустовский) становилось тепло и уютно, как будто свернулся клубком маленький пушистый котенок.
Рано или поздно, эти глаза «в морщинку» и этот хрипловатый контральто, царапающий до крови душу каждому пятому мужчины планеты, должен был воплотиться в большом кино.
Но жаль, что большое кино так и не увековечило того поющего «Гавроша», с повадками не то ангела, не то трехмесячного котенка.
Котенка, мяукающего с напором горной лавины.
Впрочем, время может быть, тут и не причем. Говорят, в жизни она всегда напоминала гуттаперчевую гимнастку, которая терпением и упорством добивается «золота» на Олимпиадах.
С 13 лет этот котенок пел в ночном клубе в Саарбрюккене и кормил многочисленную семью: отца-шахтера, мать — бывшую актрису и шестерых своих братьев и сестер.
Первая песня «Jalouse» («Ревнивая») на слова Элизабет Депардье и деньги ее мужа Жерара успеха не имела. Зато через два года вышел альбом «Mademoisell chante le blues», и на Патрисию обрушился фантастический успех.
Кстати, между Депардье и Каас, вопреки слухам, ничего не было. Он лишь спонсировал ее первый сингл.
Мужчина, женщина, Париж… Пуркуа па бы и не спонсировать?
Глава 2. Мышеловка для Мураками
1.
Роман «ПИНБОЛ — 1973 (Крыса-2)» возвышается над поздней беллетристикой Мураками, как Святое писание — над шедеврами литературы. Я бы даже уточнил - громоздится, и только по неведению или с недопития, «ПИНБОЛ-1973» можно принять исключительно за роман об интеллектуалах со склонностью к лузерству, одиночестве, пустоте и, конечно, любви. Любви к «редкой модели пинбольного автомата с тремя флипперами под названием «Ракета»».
Хотя, по правде сказать, мне, этот роман долгое время именно таким и казался. Гениальным и самым оригинальным романом о любви, из всех, что мне попадались на развалах современной литературы и, возможно, литературы вообще. Я, вообще, уверен, что экзотичнее (в искусстве, конечно) предмет любви, тем лучше может быть передана любовь. Любовь как таковая. Любовь в чистом виде. Если вам знакома сказка «Красавица и чудовище», вы поймёте, о чем я.
Лет десять спустя, когда я уже ознакомился в «Википедии» с квантовой теорией струн, я перечитал «ПИНБОЛ-1973» в поезде «Москва-Вильнюс» и убедился, что это, действительно, гениальный любовный роман. Это, вообще, отличный роман, роман-роман, прежде всего потому, что герой — совершенно живой. Просто Сэлинджер напополам с Хемингуэем. В общем, мое первое впечатление подтвердилось, хотя, перечитывая его, я старался быть, как можно придирчивее.
Когда-то очень давно, на одном дне рождении, Дмитрий Кимельфельд очень проникновенно спел фантастическую песню, где в том числе что-то говорилось о японцах, и, хотя песня была довольно хлесткой и злой, мне показалось, что киевский бард, завлит театра «Леси Украинки» и по совместительству муж ведущей актрисы, Дима Кимельфедьд, с необыкновенной точностью уловил волшебный и где-то даже космический дух страны Восходящего Солнца, разметавшей свои странные острова с Севера на Юга, на краю Тихого океана, где-то по соседству с Марианской впадиной.
И мне почему-то кажется, что перечитывай я роман дома, я бы не увидел в нем ничего нового, но я лежал в тепле и уюте литовского поезда и, одновременно, под грохот колес, сквозь ночь несся по ландшафтам с проблемным земледелием в сторону Европы, а, на самом деле, к белорусской атомной станции, где проходил семинар МАГАТЭ.
То есть я очень ясно ощущал свое местопребывание как иррациональную систему координат, к тому же моя голова была заполнена всякой около ядерной и, вообще, квантовой всячиной, и тут меня вдруг осенило, что я читаю не просто любовный роман, а историю об одном молодом японце шестидесятнике, участнике студенческой революции, вся примечательная индивидуальность которого заключена в том, что он — Бог. И не какой-то там японский или китайский божок домашнего очага или близлижайшей речки, а самый настоящий, наш, Бог-творец, вездесущий и всемогущий Абсолют. Что, впрочем, для насквозь американизированного и помешанного на битлах Мураками, вполне естественно.
Разумеется, это была не какая-нибудь там история в духе «Шоу Трумана». Молодой и не глупый японец совершенно не догадывался о своем двойном статусе. Более того, и сам Творец, судя по всему, был не при делах. Точнее сказать, Творец, конечно, был в курсе и при делах, но ему на это было, как вы сами понимаете, было совершенно наплевать.
Во-первых, потому, что он — Бог и ему все равно, занимать всю Вселенную или какую-то небольшую ее часть, а, скорей всего, и то, и другое, и третье, и все возможные и невозможные варианты, причем, одновременно, а то и вовсе вне времени и пространства, что, понятно, не укладывается не только у нас в голове, но, возможно, и у Него Самого. Как мы знаем теперь из квантовой теории струн и Википедии, проблема имеется и у Бога — «проблема ландшафта».
«Мне это напоминает стаю обезьян, засунутую в ящик из гофрированного картона, — читаем мы на первой странице романа. — Вот я вынимаю такую обезьяну из ящика, бережно стираю с нее пыль, хлопаю по попе и выпускаю в чистое поле. Что с ними происходит потом, мне неизвестно. Не иначе, грызут где-нибудь свои желуди, покуда все не вымрут. Да и бог с ними, такая у них судьба».
Нет, конечно, Бог все знает и все ведает, в том числе и про свое квантовое воплощение в молодом хозяине переводческой конторы. Но просто Мураками нам не показывает Бога как личность. И это, в принципе, невозможно в серьезной прозе. В лучшем случае, нам предлагается соприкоснуться с личностью Бога в масштабе, уменьшенном до нас самих.
«Словно бросая камушки в пересохший колодец, они повествовали мне о самых разных вещах — и уходили, одинаково удовлетворенные. Одни говорили с умиротворением, другие — с раздражением. Одни строго по сути вопроса, а другие всю дорогу не пойми, о чем. Бывали скучные рассказы, бывали грустные, слезливые — а иной раз случались дурацкие розыгрыши. Однако я всех выслушивал серьезно, как только мог... Сейчас я думаю: объяви тогда кто-нибудь всемирный конкурс «Старательное выслушивание чужих речей» — я без сомнения вышел бы в победители. И получил бы награду. Например, коврик на кухню».