Сергей Жуков – Сеятель. Дневник космонавта, отказавшегося от полета (страница 7)

Минск. Сентябрь 2012. Страна праведников

Жемчужиной конференции «Россия-Беларусь-Сколково: новое инновационное пространство» стала блестящая лекция Алфёрова на пленарном заседании. Послушать нобелиата пришли сотни человек. В зале стояла тишина.

– Это мой дом, моя земля, говорил Алферов. Руководство республики понимает, что у Белоруссии нет сырьевых ресурсов и экономику можно развивать только на индустриальной базе, которая создавалась в советское время, – предприятий машиностроения, приборостроения, оптической промышленности, электроники, вычислительной техники… Есть утечка мозгов, но масштабы её не сопоставимы с российской. Но главное: белорусская наука востребована у себя дома.

Алфёров был потрясающим оратором. Он заряжал оптимизмом.

– В начале двадцатого века, – говорил академик, – физика в России была в зачаточном состоянии, разве что Лебедев открыл давление света. Но Советское государство поставило науку в высокий приоритет, явился Абрам Иоффе, выросли его ученики – и в исторически короткие сроки была создана одна из лучших физических школ в мире. И сегодня ни для российской, ни для белорусской науки перспектива не потеряна.

Он говорил о том, что вся наука – прикладная. Только некоторые её открытия находят применение через несколько лет, а иные – лет через двести.

Жорес Иванович рассказал:

– В мой Академический университет нанёс визит генеральный консул Израиля в Санкт-Петербурге Эдди Шапиро. Он был послом Израиля в Беларуси. И сказал мне, что Беларусь – замечательная страна, он её полюбил. Он произнёс такую фразу: «Это страна праведников». Действительно, белорусам, нашей республике досталось больше, чем кому бы то ни было.

Глава 8. Метод "снежного кома"

Летом 2011-го мы поняли простую вещь: у Космического кластера не будет «своих» экспертов по умолчанию. Отрасль слишком большая, слишком разная и слишком ревнивая к любым новым площадкам. Если мы хотим иметь право отбирать резидентов и принимать решения, нам нужен не список «по знакомству», а живая сеть доверия.Причём доверия не кабинетного, а профессионального: чтобы эксперт мог подписаться под выводом и не прятал глаза.

Мы решили собирать пул методом «снежного кома».Не потому что это модно, а потому что другого честного способа я не видел.

Начали с бумаги. Я попросил принести отраслевой классификатор направлений космической деятельности, которым пользовались в ЦНИИМАШ. Там было тринадцать направлений – от ракетостроения и наземной инфраструктуры до спутников связи, навигации, ДЗЗ и сервисов.Эта таблица неожиданно отрезвляла: космос – это не «романтика», а система из десятков профессий, технологий и рынков. Значит, экспертиза должна закрывать весь контур, иначе мы будем принимать решения «на ощущениях».

Дальше я начал звонить коллегам. Тем, с кем мы прошагали предыдущие двадцать лет. Я называл их про себя «экспертами-стратегами». Не потому что они стратеги по должности, а потому что видели отрасль целиком и не торговали репутацией. Их отобрала биография: создание РКА, разработка закона о космической деятельности, Алтайский проект, обоснование космодрома Восточный, десятки круглых столов, где ценность человека быстро становится очевидной.

Так сложилось ядро.Первым согласился Сергей Кричевский – космонавт-испытатель, человек системного мышления, одновременно технарь и гуманитарий. Игорь Маринин, главный редактор «Новостей космонавтики», сразу задал тон: «давайте без лозунгов, с фактами и сроками». Иван Моисеев из Института космической политики напоминал нам про «землю под ногами»: если правовой контур не выдержит, любой проект сломается не в космосе – на первом же согласовании. Владимир Стешенко из отраслевой электроники и систем связи держал технологическую реальность телеком-сегмента. Академик Юрий Гуляев добавлял то, чего часто не хватает менеджерам: академическую строгость и культуру научного авторитета.

Кто-то из коллег, кажется, Андрей Ионин, произнёс на одном из наших коротких сборов фразу, которая стала правилом: «Эксперт не должен быть сервизным. Нам нужны люди, которым можно доверить спор. Не согласие, а спор». Потому что экспертный пул без спора превращается в декорацию.

Собрав ядро, мы включили «снежный ком».Каждого из «первых» мы просили порекомендовать коллег по тому же принципу: профессионализм плюс человеческая надёжность. Никаких формальных квот, никаких «представителей организаций» ради галочки. Просто: кого вы готовы поставить рядом с собой, если завтра эту экспертизу будут читать в отрасли и в правительстве?

Список начал расти быстро и, что важно, неравномерно. Где-то фамилии сыпались десятками – у телекомщиков сеть шире, у двигателистов круг уже и осторожнее. Где-то рекомендации были смелыми: «возьмите молодого, он дерзкий, но честный». Где-то – строгими: «этого не надо, он умный, но токсичный». Мы ловили себя на мысли, что строим не «совет», а нервную систему: если в неё попадёт ложный сигнал, организм начнёт болеть.

К середине июля у нас уже был список, который невозможно было удержать в голове. Мы сверяли направления с тем самым классификатором ЦНИИМАШ: чтобы не оказалось так, что у нас полно людей по спутникам связи и никого по наземной инфраструктуре, или наоборот. Я несколько вечеров подряд сидел над таблицами, вычёркивая дубли, уточняя специализации, проверяя пересечения.

В двадцатых числах июля 2011 года пул был утверждён приказом по Фонду. В приказе стояло число, которое я запомнил навсегда: 138 человек. В этот момент я почувствовал почти физическое облегчение. Не торжество – облегчение. Потому что теперь у кластера появлялось право делать главное: отбирать резидентов и начинать регулярную работу, а не бесконечно «готовиться».

С этого дня всё стало взрослым. Звонки перестали быть «прощупыванием», стали задачами. Экспертиза перестала быть идеей, стала конвейером. Мы начали собирать заявки, распределять по направлениям, спорить по сути, по зрелости, по рынку, по рискам. И мне нравилось одно: когда эксперт говорил «нет», он говорил его не из вредности, а потому что понимал цену «да». Мы постепенно привыкали к этому жёсткому, но честному языку.

Иногда приходило ощущение: это и есть мой новый полёт.Только вместо старта – приказ. Вместо корабля – команда. Вместо орбиты – сеть из 138 людей, которые согласились быть частью эксперимента. И если «снежный ком» не распадётся, если он будет катиться дальше, собирая смысл и скорость, значит, частная космонавтика в России – не фантазия. Значит, у неё появился шанс.

Глава 9. "Рыцари Сколково" в Вечном городе

Июльский вечер в Риме дышал теплом, базиликом и свежемолотым кофе. После шумного дня роад-шоу мы забились в маленькое кафе во дворе-колодце старых домов – там, где не слышно ни моторов, ни протокольных голосов. Над нами висел квадрат темно-синего неба, густо прошитого звёздами, а вокруг мягко текла итальянская речь.

Мы сидели за круглым столом – исполнительные директора кластеров. Формально – коллеги. По ощущению – десантники, которых высадили в разных точках одной операции и теперь впервые дали карту местности. Я смотрел на них и ловил странное чувство: будто меня снова вернуло в те давние разговоры с людьми, которые когда-то учили меня одному главному – система двигается только там, где её толкают смыслом и характером.

Саша Туркот, наш IT, снял пиджак и откинулся на спинку стула с той уверенной расслабленностью инвестора, который видел десятки презентаций и умеет отличать живую идею от красиво упакованной пустоты. Катя Дьяченко из Энерго и Игорь Горянин из Биомеда переговаривались негромко – их связывало общее консалтинговое прошлое, привычка мыслить рамками и цифрами, и лёгкая ирония людей, которые слишком хорошо знают цену “правильным словам”. Денис Ковалевич из Ядерных технологий сидел прямо, словно даже римский вечер не отменял для него внутренней дисциплины: в его мире ошибки измеряются десятилетиями.

Я невольно сравнивал эту четвёрку с другой четвёркой – Туркотом, Ковалевичем, Дьяченко и Горяниным «до Сколково». У каждого был свой прежний фронт: у Саши – корпорации и венчур, где скорость важнее родословной; у Кати – консалтинг, где привычка вскрывать неэффективность становится профессиональным рефлексом; у Игоря – академическая биология и западная школа, где наука обязана уметь выходить в продукт; у Дениса – закрытая логика “больших циклов”, где инновация – это система, а не событие.

– Если бы мне в McKinsey сказали, что мы будем обсуждать стартапы под эгидой фонда, который год назад существовал только на бумаге, – Катя улыбнулась и покрутила бокал, – я бы подумала, что это упражнение для тренинга по лидерству.

Горянин поправил очки и кивнул:

– В консалтинге мы учили других, как работать. А здесь придётся доказать, что наука может жить рядом с рынком и не терять достоинства. Я слишком долго видел, как хорошая идея умирает в лаборатории – просто потому, что никто не умеет довести её до пациента.

Туркот хмыкнул – без злости, скорее как человек, который привык подрезать иллюзии по краям:

– А я слишком долго видел, как гениальный код так и остаётся гениальным кодом, потому что автор не понимает, кому он нужен. В Израиле и в Штатах это лечится быстро: либо продаёшь, либо закрываешься. Я хочу, чтобы в нашем IT-кластере “продавать” перестало быть ругательством.