Сергей Жуков – Сеятель. Дневник космонавта, отказавшегося от полета (страница 9)
Главный принцип, который вслух признали все: на Инвесткомитет выносятся только те проекты, по которым у Фонда есть положительная рекомендация. То есть Инвесткомитет не превращается в арену «разборок», а становится местом, где обсуждают уже созревшие решения – с возможностью заявителя ответить на вопросы.
Поднимался и болезненный сюжет: Инвестслужба «не всегда адекватно общается с экспертами». Фраза прозвучала сдержанно, но смысл был резкий: экспертов нельзя выжигать бюрократией. Вексельберг позицию не поменял: с экспертами, как и сейчас, взаимодействует Инвестслужба, а кластеры получают результаты обезличенной экспертизы. Если проект доходит до Инвесткомитета, заявитель отвечает на вопросы там, вживую. Предварительно «разогревать» его этими вопросами Босс смысла не видел: мол, зачем – всё равно главное решается в разговоре.
Отдельно я отметил то, чего не было: мы не дошли до темы облегчения задания для заявителя. Маркетинговые и патентные исследования тогда требовали объёма, который иногда ломал сильные команды на старте. Но это оставили за скобками. В тот день нам было важнее починить саму архитектуру процесса.
Когда мы выходили, я поймал себя на неожиданном ощущении: даже оппоненты держались доброжелательно. Словно все устали воевать за зоны влияния и наконец согласились на главное – на работающую процедуру.
Я написал в конце страницы два слова, как в известном фильме:
– Будем жить!
Сеятель знает: не все семена прорастут.
Из ста проектов выживут двадцать. Из двадцати – вырастут пять. Из пяти – изменят отрасль один-два.
Но какие именно? Этого не знает никто.
Поэтому сеять станем широко. Не выбирая. Не пытаясь угадать, кто станет чемпионом, а кто – провалится.
Задача не в том, чтобы выбрать победителя. Задача – дать шанс всем решившимся.
Глава 12. Первые резиденты
Осень 2011-го я запомнил не по погоде – по звуку принтера и по тому, как менялся воздух в коридорах «Международной». Пока у тебя нет резидентов, кластер похож на макет: красивые слова, схемы, презентации, правильные стрелки «upstream – downstream». Но макет не пахнет жизнью. Жизнь появляется тогда, когда в дверь начинают входить люди – со своими руками, рисками, ошибками, упрямством и надеждой.
Я вёл внутренний счёт, почти как лётчик ведёт журнал налёта. И в нём, рядом с фамилиями, стояли даты присвоения статуса участника проекта. Эти даты делали космос на земле документальным.
26.09.2011 – «Арт-Бизнес» (LiveMap), Андрей Артищев
Первым «щёлкнуло» именно здесь. 26 сентября 2011 года «Арт-Бизнес» получает статус участника. И вдруг стало ясно: мы не только про ракеты и спутники. Мы – про человека в движении.
Артищев говорил быстро, как будто боялся, что идею у него отберут на полуслове. Его продукт выглядел дерзко: навигация и подсказки прямо в поле зрения – не в телефоне, а перед глазами. «Шлем как у пилота, только для мотоциклиста», – объяснял он. В этом был азарт: взять технологическую культуру авиации и перенести её в гражданский рынок. Я ловил себя на улыбке: да, это не «космический аппарат», но это точно из той же породы – интерфейс, безопасность, данные, скорость принятия решения.
23.11.2011 – «Спутникс», Владимир и Ольга Гершензоны
23 ноября 2011 года статус получили Владимир и Ольга Гершензоны со своим «Спутниксом». И здесь у кластера впервые появилась «настоящая» частная космонавтика – в том виде, который можно показать любому: инвестору, журналисту, студенту.
Гершензоны были разными по манере, но одинаковыми по внутреннему каркасу. Он – инженерная собранность и технологическая дисциплина. Она – ясность, порядок, умение говорить о сложном так, чтобы не терялась суть. Они не продавали мечту – они строили её в виде платформы, процессов, учебных программ, макетов, испытаний. В их речи было главное: «мы сделаем», а не «мы хотим».
Я помню момент, когда поймал себя на непривычном чувстве: я не защищаю «стартап» от отрасли – я защищаю отрасль от собственного скепсиса. Потому что «Спутникс» был доказательством: можно делать спутники не только на госпредприятии.
07.12.2011 – «Селеноход», Николай Дзись-Войнаровский
7 декабря 2011 года статус получил «Селеноход», Николай Дзись-Войнаровский и партнёры. Это была другая энергия – не производственная, а экспедиционная. Луна в его словах звучала не как далёкая программа, а как площадка, на которую можно зайти через робототехнику, через инженерные решения, через соревнования и прототипы.
Он говорил так, как говорят люди, которым тесно на земле: в его фразах постоянно мелькали траектории, колёса, грунт, «как пережить ночь», «как пройти по рыхлому». Я слушал и понимал: нам нужны такие – они держат высоту смысла. Даже если потом их будет бить реальность, они успеют заразить десятки молодых людей идеей, что космос – это не только отчётность.
12.12.2011 – «Кулон», Павел Булат
12 декабря 2011 года статус получил Центр трансфера технологий «Кулон», Павел Булат и разработчики. И это был резкий разворот от романтики к тяжёлой инженерии.
Булат говорил не словами, а допусками. Там, где у других «возможности», у него были ресурсы, нагрузки, устойчивость, вибрации. Газостатические опоры тяжёлых роторов – звучит сухо, пока не понимаешь, что за этим стоит: надёжность узлов, срок службы, снижение рисков отказа. Такие проекты редко становятся героями пресс-релизов, но именно они держат отрасль на своих «опорах».
Я тогда записал себе в блокнот: «Кулон – это наша проверка на зрелость. Если мы поддерживаем только красивое, мы не кластер. Мы кружок мечтателей».
26.02.2012 – SpectraLaser, Дмитрий Цейтлин
26 февраля 2012 года статус получил SpectraLaser, Дмитрий Цейтлин. Это был проект из тех, где не стоит говорить громко – не потому что «секретно», а потому что тема требует уважения к физике и осторожности в обещаниях. Лазерное зажигание, высокоэнергетические решения – область, где легко уйти в фантастику и очень трудно удержаться в инженерной правде.
Цейтлин был спокойным и улыбчивым человеком с опытом коммерциализации технологий в Израиле и Европе. Он говорил ровно, но в его ровности чувствовалась уверенность лаборатории: «мы пробовали», «мы измеряли», «у нас есть режимы». Не «мы изменим мир», а «мы доведём до работы». Я люблю таких инноваторов: они не создают шума, зато оставляют след.
20.03.2012 – «РобоСиВи» (RoboCV), Сергей Мальцев
20 марта 2012 года статус получила команда «РобоСиВи», Сергей Мальцев. Это было про зрение и автономность – две вещи, без которых современная техника становится слепой и зависимой.
Мальцев производил впечатление человека, который умеет одинаково уверенно говорить и с инженером, и с заказчиком. Он не увлекался метафорами – он показывал, как система «видит», как принимает решение, как ошибается и как эту ошибку можно сделать управляемой. Мне было важно другое: RoboCV – это мост в рынок. Ты можешь начать с космических задач, а потом выйти в промышленность, транспорт, робототехнику. И наоборот.
22.03.2012 – «Аэроб», Андрей Мамонтов
22 марта 2012 года статус получил стартап «Аэроб» Андрея Мамонтова (соучредитель). Тогда беспилотники ещё не были тем словом, от которого сегодня у многих дрожит регламент. В 2012-м это звучало как «техника будущего», но уже с ясной прикладной логикой: управление, навигация, устойчивость, полезная нагрузка, рынок.
Мамонтов держался по-деловому: без восторгов, но с внутренним азартом инженера, который видит траекторию роста. И я опять отметил: космос – это не только «вверх». Космос – это культура точного управления и работы с данными, которую можно приземлять и монетизировать.
30.08.2012 – «Даурия – спутниковые технологии», Михаил Кокорич
30 августа 2012 года статус получила «Даурия – спутниковые технологии» Михаила Кокорича. И это был момент, когда у кластера появилась настоящая тяжесть амбиции.
Кокорич вошёл в переговорную так, будто входил на сцену – не театральной, а предпринимательской. Коренастый, улыбчивый, с быстрым взглядом, который сразу считывал, кто в комнате главный, кто сомневается, кто уже готов поверить. Говорил он быстро, напористо, с лёгким сибирским акцентом, который не маскировал, а, наоборот, использовал как знак своего происхождения:
– Я не из Москвы, я – из Забайкалья, из Даурии. Оттуда и название компании.
Даурия – это не просто местность, это степь, горы, граница между Россией и Китаем, место, где люди привыкли рассчитывать только на себя. И Кокорич был именно оттуда – из тех, кто выходит из точки, где нет ничего, и идёт туда, где должно что-то появиться.
Он рассказывал свою биографию без пафоса, но с чёткими вехами, как будто зачитывал логфайл космического корабля: контрольные точки, манёвры, переходы на новую орбиту.
– Учился в физмат-интернате в Новосибирске, – говорил он. – Жил в одной комнате с Серёгой Ивановым и Димой Ханом. Мы тогда не знали, что через двадцать лет будем вместе строить спутниковую компанию. Просто были друзьями. Потом все трое поступили в НГУ – я на физфак, они на экономический.
Я слушал и понимал: это не случайная команда. Это люди, которые прошли вместе формирование – от школьной парты через общежитие в университет. Такие связи крепче, чем корпоративные контракты.
– Не дотерпел до диплома, – продолжал Кокорич с усмешкой. – С четвёртого курса ушёл в бизнес. Создал компанию, поставляли взрывчатые вещества горнодобывающим предприятиям. Это была хорошая школа: работа со сложной логистикой, с жёсткими требованиями безопасности, с крупными контрактами. Научился договариваться, выстраивать цепочки, держать слово. Но мне хотелось большего.