Сергей Жуков – Сеятель. Дневник космонавта, отказавшегося от полета (страница 4)

– Нам нельзя строить ещё один Роскосмос, – сказал кто-то. – Мы должны построить новую космонавтику. С человеческим лицом.

– Или хотя бы с нормальной CRM, – отозвалась девушка с macbook, и все коротко засмеялись.

Я смотрел на них и ловил себя на двойственном чувстве. В отрасли я привык к инженерам, к регламентам, к железу, к слову «ответственность», которое всегда звучит как металл. А здесь вместо инженеров сидели фасилитаторы. Вместо технического задания – «дорожные карты», вместо привычной строгости формулировок – сленг, похожий на сценарий сериала про будущее. И всё же внутри что-то сдвигалось: они не играли. Они правда хотели.

Позже, уже в своем номере, отведенном под офис Космического кластера, среди папок и черновиков, я впервые остро почувствовал, что прежняя орбита действительно отпустила. Тут пахло пылью, пластиком обложек и кофе. Принтер капризничал, кулер журчал, за стеной кто-то спорил по-английски – и в этой бытовой какофонии рождалось новое, непривычное «мы».

Начались первые международные контакты. Мы ещё только подступались к языку партнёрства, и многое делалось на ощупь – письма, короткие звонки, осторожные «проверки связи». Видеоконференция с представителями MIT запомнилась особенно: не как официальный акт (официальное соглашение о сотрудничестве будет подписано осенью, 26 октября 2011 года), а как культурный шок скорости.

На экране появились лица – молодые, быстрые. По интонации было понятно: они разговаривают не «с ведомством», а с проектом нового сколковского университета. Не выпытывают, «на чьём вы бюджете», а сразу спрашивают главное:

– Расскажите, что вы строите. Какая у вас идея?

Я завис на долю секунды – ровно на ту, когда старые привычки пытаются взять управление на себя. В России сначала принято выяснить контур власти, потом – контур ответственности, и только потом говорить о смыслах. А здесь смысл был первым вопросом.

После созвона я сделал запись в блокноте:

«Они говорят быстрее, чем я думаю. Но в их скорости – не агрессия. Энергия. Они верят, что любое сопротивление – это просто плохо настроенный процесс. А я всё ещё думаю по-старому: что сопротивление – это чья-то воля. Значит, придётся переучиваться. Или проиграть.»

Знакомство с Владимиром Поповкиным

29 апреля 2011 года в космической отрасли произошла тихая смена караула: руководителем Роскосмоса стал Владимир Александрович Поповкин – генерал-полковник, бывший командующий Космическими войсками и первый замминистра обороны. Впервые я увидел его лет десять назад на заседании коллегии Росавиакосмоса – подтянутый высокий генерал выделялся на общем фоне. Темноволосый, моложавый, с прямой военной выправкой. Тогда мы не общались.

А теперь наши траектории странным образом синхронизировались: он – во главе Агентства, я – через несколько дней после его назначения – во главе космического кластера Сколково. Две параллельные орбиты, которым предстояло то сближаться, то расходиться на критическое расстояние.

Наше первое рабочее знакомство состоялось без помпы – в одном из коридорных пересечений между совещаниями. Поповкин протянул руку:

– Здравствуй, Сергей. Слышал, ты теперь в Сколково. Космосом займёшься?

Я немного растерялся от простоты обращения – не «товарищ Жуков», не официозное «Сергей Александрович», а просто «Сергей», с интонацией старшего товарища, а не начальника огромного ведомства.

– Да, Владимир Александрович. Будем пробовать открыть дорогу частной космонавтике.

Он усмехнулся – не скептически, скорее с любопытством:

– Ну что ж, попробуйте. Нам нужны свежие идеи. Заходи, если что – поговорим.

И в этом коротком «заходи» я почувствовал нечто непривычное для отраслевой вертикали: открытость. Не формальное «направьте служебную записку», а живое приглашение к диалогу.

Позже, когда наши встречи стали регулярными, он перешёл на ещё более простое «привет, Сереж» – и в этом не было ни капли начальственного панибратства. Была человеческая теплота. Я продолжал обращаться к нему по имени-отчеству и на «вы» – не из чинопочитания, а из уважения к той ноше, которую он взвалил на плечи.

Тогда, весной 2011-го, я ещё не знал, что Поповкин мало спит и много работает. Что он придёт в отрасль с военной прямотой и столкнётся с такой степенью косности и клановости, какую не встречал даже в оборонке. Что через два года мы окажемся по разные стороны баррикад в споре о будущем отрасли – и всё равно сохраним то самое уважение, рождённое в первые недели.

Но всё это будет потом. А пока – май 2011-го, запах кофе в переговорной ЦМТ, и ощущение, что в космической отрасли появился человек, готовый слушать.

Глава 3. Первые рабочие недели

Наёмная работа начинается с кадровиков, ими же и заканчивается. В тот майский день меня ждали две улыбчивые женщины из HR: Марина и Оля. Они говорили так, будто мы пришли не в фонд, который пытается сдвинуть страну с траектории сырьевой экономики, а в уютный банк – «паспорта, анкета, подпись вот здесь». Я тогда ещё не знал, что через несколько лет другой человек из этого же департамента принесёт мне весть о расставании. Но это будут совсем другие времена – с другим воздухом и другой тяжестью.

Я пришёл не один – с Сашей Бауровым. Представил его просто и по делу: перспективный физик и менеджер из ЦНИИМАШ, плюс писатель-фантаст. И это была правда, без маркетинга.

– А помощницу мы тебе подберём, – весело сказала Марина, будто речь шла о штурмане на рейс, а не о человеке, который станет фильтром между твоей головой и корпоративной реальностью.

Фонд жил внутри «Международной» – в коридорах, переходах, лифтах, переговорках, где ковры помнили другую эпоху. И в чреве гостиницы рос живой организм: аппарат «Сколково» набирал людей как воздух – ежедневно. HR рассылал по почте сухие объявления о новых назначениях, а я чувствовал это не письмами – шумом. Шумом совещаний, столпотворением у кофе-машины, знакомствами «на ходу», когда имена не успеваешь закрепить, но успеваешь понять: сюда пришли не случайные.

Биографии новичков были впечатляющими – консалтинг, корпорации, международные проекты, наука, госуправление. И да, оклады тоже были частью магии: по меркам отрасли – высокие. Я не буду прикидываться: мой доход по сравнению с зарплатой космонавта-испытателя вырос кратно. Вчетверо – так мне тогда самому казалось, и это ощущение «скачка» било в голову сильнее любого кофе.

Отсюда и атмосфера измененной реальности: будто тебе дали временную лицензию на невозможное. Вокруг звучали слова «особый режим», «льготы», «снятие барьеров». Идеологию проекта Владислав Сурков формулировал жёстко и почти по-военному: Сколково нужно как особая зона – с особым экономическим режимом и с ручной работой по «поштучному отбору» людей, иначе снова «всё пойдёт не так».

Той весной он ещё был в Администрации президента, а не вице-премьером – но смысл от этого не менялся: проект прикрывали сверху, и это чувствовалось.

Решения принимались «на лету». Иногда это выглядело почти анекдотом. Понадобилось мне слетать в Берлин – посмотреть, как устроен технопарк Адлерсхоф, поговорить с людьми, которые умеют превращать бывшие промзоны в фабрики смысла и денег.

– У тебя ещё нет своего бюджета, возьми из моего, – сказал вице-президент фонда Стас Наумов, будто речь шла о командировке на соседнюю улицу.

Вернулся в Москву – и почти сразу ввязался в другую историю: возникла идея поддержать Starmus на Канарах – фестиваль, который в 2011 году запускали как большую “астрономо-космическую” встречу к 50-летию полёта Гагарина.

Я не без труда нашёл спонсорский взнос, умудрился оплатить выезд нескольких астрономов из институтов РАН – и сам возглавил делегацию. Это был тот самый стиль первых недель: если видишь шанс – действуй, потом разберёмся с формальностями.

Первые рабочие недели в Сколково были именно такими: смесью свободы и риска, богатого кислорода и почти детской веры, что если очень быстро бежать – можно обогнать гравитацию.

Но на фоне драйва звучали голоса старших – тех, кто космос не обсуждал, а проживал.

– Ты единственный космонавт, который выбрал не полёт, – сказал мне Георгий Гречко.

Это было сказано без осуждения – скорее как диагноз: «смотрю на тебя с интересом, но не понимаю».

А космонавт Александр Серебров говорил прямее и жестче:

– Ты сначала слетай в космос, а потом поднимай отрасль. А то не ровен час, останешься у разбитого корыта…

Я тогда улыбнулся – внешне. А внутри эти слова долго не отпускали. Потому что они били не по карьере – по мечте. И каждый новый день в «Международной», среди презентаций и протоколов, становился проверкой: я правда меняю орбиту на стройку новой отрасли? Или обманываю себя красивым словом «миссия»?

Глава 4. Берлин-Адлерсхоф

В Берлине меня поразило не количество стекла, а количество расчёта. Адлерсхоф – это не «красивый инноград в надежде на будущих резидентов», а научный город, выросший из сложной истории ГДРовских институтов и бывшего аэродрома, открытого ещё в 1909 году.

После объединения Германии площадку начали перестраивать: часть исследовательской инфраструктуры переформатировали, появились новые институты, а Гумбольдтовский университет принял решение перевести сюда математику и естественные науки. Немецкая логика была простой: строят не «город мечты», а пространство под спрос – чуть больше, чем нужно сейчас, с запасом на рост. Не романтика, а инженерия недвижимости.