Сергей Захаров – Красное спокойствие (страница 40)

А как было у меня? В одиннадцатом году я стал терять его с обвальной быстротой – с тех пор, как началось все то, что закончится сегодня. Нет, пожалуй, не так. Я не терял – оно от меня сбегало. Спокойствие мое, как гулящая жена, пропадало по целым неделям – не спросившись, не предупредив; пропадало и шлялось не пойми где, чтобы потом сукой истерзанной приползти и улечься у входной двери.

И я спешил открыть, спешил принять, и радовался робким ребенком, мыл, врачевал и укладывал спать – будто не знал, что скоро, совсем скоро, отлежавшись и залечив раны, оно исчезнет вновь, оставляя мне свежий ад ожидания. Потому что ждать, веря и не веря, надеясь и не надеясь, зная и не зная, вернется ли оно еще раз – это ад и есть!

А потом, как раз после этого гребаного суда, оно ушло, чтобы никогда не вернуться больше. Оно не вернулось – теперь-то я это очень хорошо понимаю! А без спокойствия какая жизнь? Никакой!

Вот я и испугался. А испугавшись, поступил так, как и должно поступать всякому слабому существу и трусу – я его выдумал! Я соврал себе, что оно, мое спокойствие, есть – иначе как дышать дальше? Я соврал и продолжал врать себе регулярно: каждый утро, открывая глаза, и каждый вечер, закрывая их, чтобы спрятаться в себя – но его-то ведь не было!

В этом вся штука: его на самом деле не было – а значит, я и не жил? Мадре миа, с момента суда и до утра, когда меня разбудил этот самый голос, возвестивший: «красное спокойствие» – все это время, чертову уйму месяцев, дней, часов и минут я, оказывается и не жил! Вот, оказывается, как обстоят дела – у меня не только отняли дом, но еще украли и время. Да и то верно: если уж красть, так красть по-крупному, а иначе зачем и затеваться?

Да… Выходит, я просто думал, что живу – но все это был сплошной обман. Потому что только тринадцать дней назад я ощутил, наконец, по-настоящему, что оно пришло, чтобы остаться – спокойствие. Не вернулось – но пришло. Не совсем понятное, и совсем не то, что было до – но это оно, я знаю наверняка! Что же, так ведь всегда и бывает: мы свято уверены, что все хорошо – хотя в действительности все гораздо хуже. А понимаешь это, только когда появляется возможность сравнить – с тем, как должно быть. Что же, оно пришло, оно есть, и теперь-то я его не упущу – спокойствие. Красное или другое – но мое!

Верно, все верно. Оно пришло, а вместе с ним явилось и решение. Я знал теперь, что собираюсь сделать. Тринадцать дней – не так уж много времени, но не опаздывает тот, кто никуда не спешит. Так каудильо Франко говаривал своему портному, являясь на примерку – сегодня работай помедленней: мне предстоит уйма дел, и я не желаю опаздывать! Франко – чертов диктатор, устроивший в Барселоне настоящий террор, но человек, надо отдать ему должное, был умнейший.

Я тоже не спешил, хотя дел хватало – с момента, когда я – решил.

А еще – я понял, как должна называться летопись, которую я составлял, раскапывая одну за другой могилы и извлекая наружу мертвецов – понял, отыскал красный маркер и начертал на обложке пару искомых слов: «Красное Спокойствие». Теперь – я уверен был в этом – все выглядело так, как должно быть.

И все будет так, как должно быть. Меньше, чем через две недели меня выкинут из дома – но новый угол подыскивать я не спешил. У меня было куда переехать. У меня есть, куда переехать – нужно было только понять это. Я понял.

Я все обдумал досконально. Кое-что мне потребовалось продать – срочно нужны были деньги. Кое-что, и немало, нужно было купить – семь дней я занимался этими вопросами. Затем четыре дня кряду, пригрузив «Монтеро», я уезжал из дому затемно, самым ранним утром, под разномастный хрипловатый крик петухов на окраинах Сорта – и возвращался назад за полночь и налегке. Работы, одним словом, хватало – потому-то я никуда и не спешил.

А потом был вчерашние вечер и ночь – может быть, лучшие в моей жизни. И сегодняшнее утро, и день – остается вечер. И все нужно успеть сделать до того, как солнце умрет в долине. Я и успею, сказал он себе – успею, если будет на то разрешение Господа. Не липового – настоящего. Я хочу, чтобы там – знали. Вот почему я здесь.

* * *

…По левую руку он видел главный алтарь – монолитную восьмитонную каменную глыбу, высеченную прямо из скалы за монастырем, а над ним – распятого, слоновой кости, Иисуса на золотом кресте, а еще выше – корону.

Шорох, шопот, шуршание, шелест и шарканье – приглушенные шумы шевелящейся людской массы, возраставшие иногда и тут же прерываемые гулким гусиным шипением служек – делались для Пуйджа слышны все менее. Звон – сверху, снизу, справа и слева, и внутри самого Пуйджа – повсюду воцарялся и креп звон.

Поначалу низкий, внезапно он истончился и вытянулся в сплошную нарастающую комариную ноту. Жар и вибрация, исходившие от Тронного Зала, сделались сильнее.

Вослед за потной шеей Пуйдж, оставляя позади Ангельские Врата, взошел на первую ступень. Зашелся тонким слабым писком ребенок – как будто из далекого далека плакал сам Пуйдж, подумалось отчего-то ему.

Справа были Святые Девы, слева – Святые Матери.

За спиной его, много сзади и ниже, кто-то вскрикнул, задавленно охнул и забормотал быстро-быстро на языке больного зверя – и так же разом смолк. Смолк – или Пуйдж просто перестал что-либо слышать.

С каждой ступенью истертого мрамора звон накалялся еще сильнее, еще ровнее и выше, до невозможного, исторгая за пределы восприятия все прочие звуки.

Стали видны тяжелые, чеканного серебра, двери.

Из-за бордовой, тоже успевшей промокнуть насквозь, спины боящегося впереди Пуйдж захватывал уже глазом край бронированного стекла и лик «Моренеты». Бордовый не упал даже – рухнул, словно снятый пулей, на всхрустнувшие разом колени и потек молитвой: горячечно, истово, самозабвенно. Когда он, исходя слезами, поднялся, удивительным светом осиян был резкий профиль лица его. Впрочем, почему удивительным – самым здесь обычным!

А там и сам Пуйдж задеревеневшими враз ногами взошел на приступку и стал перед Моренетой, положив руку на открытую для контакта сферу, и случилось неизбежное: головокружение, звон сильнейший, достигший пика и сменившийся полной глухотой, оранжевый плотный пульсирующий свет – и ни единой связной мысли в голове, как это бывало всегда.

Время встало.

Он пребывал, чуть качаясь в такт пульсам, исходившим от Моренеты, в безвременьи и невесомости, пребывал неизвестно сколько, вечность или миг, пребывал, не в состоянии ни о чем связно мыслить и лишь всякой молекулой своей ощущая, что его любят, любят так, как никто и никогда не любил; любят таким, какой он есть – маленьким, слабым, ничтожным, злым, плохим, задумавшим то, что он задумал; его любят за то, что он есть, он дышит, живет, пытается думать и уже поэтому достоин любви – он, Пуйдж, ничтожнейшая кроха вселенского хлеба; его любят и будут любить вечно, любовью всепроникающей и растворящей в себе, любовью всеобъемлющей, бесконечной и делающей его самого бесконечно большим…

Так, вне времени, созерцая мягкий и строгий черный лик Мадонны, он дышал в унисон с Богом, жил в унисон с Богом и весь был у него как на ладони, а после – сокрушенный, умерший, очищенный, зачатый и народившийся вновь – приложился сухими губами к сфере, сотворил крест, сошел, в слезах светлых, по ступеням вниз и свернул, пошатываясь, направо, в витражную шкатулку Заалтарной Капеллы.

Капеллу пристроили к зданию храма в 19-м веке – и поступили совершенно правильно. Сидя здесь, наблюдая в застекленной нише образ Моренеты со спины, можно было еще раз побеседовать с ней. Как раз для таких, как Пуйдж, капеллу и возводили: чтобы дать возможность без спешки, обстоятельно и в подробностях дорассказать Мадонне то, что не успел в тронном зале.

Пуйдж сел слева, в третьем ряду. Пряменькая спина Моренеты тускло золотилась за толстым гнутым стеклом. Солоноватая вода легко убегала по прочным, будто вырубленным из листового железа, щекам Пуйджа, но он не замечал этого.

Глава 15. Моление Пуйджа

Монастырь Монтсеррат. 13—50

Ты же знаешь, Моренета, сказал он – всю их воровскую шайку, которая в разных своих воплощениях носит разные имена: банк, биржа, правительство, суд – но суть у них одна: ****ская! И я, вроде как, должен знать – я ведь родился не вчера. Не вчера – но всю жизнь, выходит, прожил слепцом. И нужно было случиться тому, что случилось, чтобы я начал помаленьку прозревать. Чтобы я, наконец, прозрел – теперь, у самого края.

Жаль, что так. Жаль, что по-настоящему начинаешь что-то понимать, только когда долбанет тебя самого. Я никому и никогда старался не делать зла: я просто работал и жил, и хотел жить по-человечески. Много работал и хотел жить по-человечески – и думал, дурак, что это возможно. Дурак и есть! Ведь что теперь? У меня отняли дом, навесили долги, с которыми не расплатиться вовек, и все это через несправедливость, жульничество и ложь – но все по закону.

Закон, Моренета, закон – вот их черная библия!

Они сами же его придумали и записали – сами и для себя. Они сами себе апостолы и сами себе евангелисты. Вот попробуй только дернись – тут же тебе открутят башку, и снова виноватых не будет. И все по закону – по их черной библии.

В этой, от сатаны, библии, полно мерзких заповедей, и одна из главных – заповедь зеркальной башни.